Скрытые мотивы

«… это стыдно, но так сладко представлять. У меня есть лишь это. И насколько мне хочется верить, что эта моя убеждённость — неправда, настолько же сильно я боюсь попытаться что-то изменить. Потому что в этом случае, в моей ситуации, сам факт этой попытки уже изменит всё. Это будет невозвратный шаг. Но я спасаюсь своими мечтами. Они — моё СПАСЕНИЕ…» Звук шагов по ступеням заставил Элиота отойти от стола, но его взгляд ещё несколько долгих секунд был прикован к ровным строчкам с аккуратными крупными буквами. Когда дверь открылась, он уже рассматривал кучу вещей, сваленных на кресле и под ним такой горкой, что возможности сесть на него не предполагалось. Но мысли остались в тех страницах, которые он, мельком заметив пару привлекших его слов, не смог в итоге оставить без внимания. — Э. Привет. Заваливайся, где удобно, я щас… — автор тех слов, что так задели Эла одним своим существованием, уже шумно стаскивал с себя тяжёлую толстовку, так же шумно, суетливо искал нужную книгу, а подойдя к столу, вдруг потерял всю свою поспешность и задор. Элиот не смог проигнорировать это очевидное изменение и чуть повернулся, чтобы краем глаза заметить, как Тео замер перед столом, будто увидел его впервые в жизни. Его руки так и зависли над тетрадью, пока голова пыталась решить какую-то задачу. Несколько секунд хозяин спальни так и стоял, не двигаясь, но вот он бросает короткий взгляд на гостя, быстро скрывает листы за твёрдым переплетом и убирает довольно увесистую на вид записную книжку куда-то между десятком книг на полке. Его плечи тут же расслабляются, а губы приоткрываются в мягком, облегчённом выдохе. Элиот заметил каждый из его жестов, каждое маленькое изменение в теле, каждый поворот головы. Потому что мальчик этот был замечательный. Его нельзя было не замечать. Его энергичность, какая-то бешеная жажда в познаниях, его светлые мысли и некоторая суетливость делали Тео одним из самых любимых подопечных учителя. И Элу было даже жаль, что они занимаются уже три месяца, и этот курс практических занятий подходит к концу. — Мне удобно в кресле, но оно, как правило, почти незаметно под этим бардаком. Поэтому давай присядем, как обычно, и ты расскажешь мне о своём домашнем задании… Что-то во взгляде парнишки насторожило Элиота. Почему-то захотелось сравнить его с котом, который прижимает уши в момент опасности. Словно Тео вновь оказался застигнутым врасплох. И только оказавшись за столом, Эл понял, о чём это всё. Они всегда начинали занятие с домашнего задания, которое Ти рассказывал, сидя на кровати, поджав под себя ноги, или расхаживая по комнате. А Элиот всё это время сидел за столом, и только когда они переходили к письменным упражнениям, они менялись местами. Наверное, это понимание пришло к Тео сразу, как он увидел оставленную так неосторожно тайну, — то, что обычно учитель сразу направлялся к столу, садился, доставал свои материалы, что, будь всё как обычно, Эл уже увидел бы эту тетрадку, распахнутую, словно автор на минутку отвлёкся от своего занятия. Увидел бы, и понял бы, Элиот точно с первых же слов понял бы, что это не простая записная книжка — что это дневник. Но сегодня Ти немного опаздывал, они вошли в комнату не вместе, их сегодняшнее взаимодействие обошлось без привычного рукопожатия, до смешного серьёзного, немного карикатурного даже, но теперь Эл вдруг догадался, почему оно такое. И только чудо спасло ученика от неизбежного позора перед учителем — Эл решил изучить бардак в его комнате. — Его же не съела собака, Теодор? — пауза затягивалась, Элиот не хотел сильнее напрягать атмосферу между ними, и, в то же время, ему было сложно не задумываться о том, что сейчас творится в голове его ученика, потому и тон вышел шутливо-строгим. — Не-ет… Чарли не такой пёс… Я… — кажется, Тео уже хотел пуститься в описание своей собаки, поэтому Эл поторопился пояснить ему идиому. — У нас есть оправдание в школе, что пёс съел домашнюю работу. Это равносильно ответу: «Я не выполнил задания, и у меня нет уважительной причины». Тео расслабленно улыбнулся, плюхнулся на кровать, поджал под себя ноги в позу лотоса и потянулся за своими пометками. Но снова нахмурился, едва взглянув на первые строки. — Я… Я сделал задание, правда. И я понимаю, что это практика говорения, только… Можно я лучше напишу сочинение? А поговорим мы о чём-нибудь ещё. Тема такая… Неинтересная… — Ти соврал, покраснел, пристыжая себя ещё до того, как это сделает учитель, и тут же наказал, прикусывая внутреннюю сторону щеки и зажимая большие пальцы указательными, словно в попытке их спрятать в кулаке. Элиот уже видел это. В конце концов, этот парень занимается с ним уже столько времени… — Окей, не проблема… Ты уверен, что справишься с сочинением на неинтересную тему? — Тео уверенно кивнул и чуть потянул ближе к себе тетрадку. Элу подумалось, что там наверняка уже есть добрая половина потенциального сочинения. — Тогда сегодня у нас болталка на свободную тему. Начинай! Видеть, как меняется его ученик, когда выполняет задание, было чем-то сакральным. Однако Элиот Томпсон, всего год назад окончивший магистратуру и сейчас нарабатывающий практические часы обучения, помогая в качестве репетитора, никогда не уходил в подобные мысли далеко. Этика отношений между обучающимся и обучающим тоже была в чём-то сакральной. Разделять страсть к знаниям по одному и тому же направлению со своим учеником было редким для любого учителя, и самым важным было не запятнать её межличностной ошибкой. Но сегодня, позволяя Теодору говорить от души, Эл не смог противостоять своему собственному мыслительному процессу. Ему хотелось попросить Ти довериться ему и объяснить, почему он не хочет говорить на ту тему, какой бы она ни была. Хотелось помочь понять нюансы, ведь литература никогда не бывает настолько простой, насколько это кажется большинству читателей. А ещё Элу хотелось бы суметь одёрнуть себя перед тем, как лезть своими глазами в чужую душу. Потому что он действительно сразу понял, что это дневник. Что это личное, интимное, что это то, что молодой человек не может высказать, а потому выражает это лишь для себя. Его юность, как и любая другая, наполнена познанием себя и своих граней. Чувственности тоже. Но Тео не даёт этим эмоциям вырваться в мир. Тот отрывок был именно таким. О самом потаённом. А Элиот не только прочитал открытую страницу, но и перевернул несколько и не остановился, пока не дошёл до конца написанного. Он не имел права это читать. Он грубо нарушил границы своего ученика, и теперь не знал, что хуже — признаться в этом и разрушить то доброе и ценное, что есть в их отношениях, или же сохранить это в тайне. У парня определённо есть писательский талант. То, что он так настойчиво старается для поступления на факультет журналистики, показывает ещё и трудолюбие и упорство — качества, безусловно необходимые для такой профессии. Элиот не сомневался в его успехе и был бы счастлив почитать что-то из его статей в самых известных изданиях, потому что Тео определённо этого достоин. И пусть у них остались всего лишь недели до окончания обучения, ломать хорошие отношения между ними было бы ошибкой. Что не значило, что Элиот не винит себя в излишнем любопытстве. — Прекрасно! — похвала была искренней, хоть и немного запоздалой — Тео молчал уже какой-то время. — Думаю, можно переходить к фразовым глаголам, да? — парень кивнул, но снова что-то было не так, как обычно. И ещё более необычным было то, что Ти не спустил это на тормозах, а выразил своё недовольство. — Ты меня не слушал… Я правда всё прочитал. Уже давно, почти сразу, как ты прислал список заданий. А потом перечитывал перед сегодняшним занятием и делал пометки, и… — он прикусил язык и отвернулся, стараясь не быть слишком эмоциональным. Что-то определённо произошло между первым и вторым прочтением, и Эл пожалел, что не перепроверил перед занятием, какое произведение было следующим по списку, высланному ещё в самом начале их работы. — Я пришлю тебе моё сочинение! Сегодня же вечером! И письмо я тоже всё сделал! Смотри! — Теодор подсунул под руку Эла листы с выполненным практикумом и несколько тетрадей с разными заданиями. Но глаза так и не отвел, всё же ожидая ответ. — Извини. Я задумался… Сегодня слишком много мыслей в моей голове, Тео. Мне очень жаль. Это было непрофессионально. Но я не против, чтобы мы немного поменяли темы, и я ни в чём таком тебя не подозреваю. Я знаю, как для тебя важно то, чем мы занимаемся. Что тебя так расстроило? На самом деле Ти был одним из самых прилежных его учеников. Даже мысли о безалаберности Эл не допускал. Но видимо сама идея о том, что учитель подозревает его в подобном, расстроила парня. Особенно после той неловкости и страха, что он испытал от своего возможного разоблачения. — Я просто привык с тобой общаться во время практики. А тут ты меня игнорируешь и… — И мне очень жаль, это было непрофессионально, так молчать и я… — Это было не по-человечески — оправдывать свои сомнения и волнения непрофессиональностью. Ты потрясающий учитель, Элиот, и если у тебя плохое настроение или какие-то проблемы, можно просто сказать об этом. Чтобы я не принимал это на свой счёт… — Тео ещё сильнее придвинул свои тетради на столе, чтобы Эл мог проверить его записи. Он выглядел немного испуганным своей дерзостью, но в то же время уверенным и немного расстроенным. Этот Ти был куда взрослее, чем тот, что прятал в панике свой дневник среди книжек. — Это… Очень разумные слова, Теодор. Скоро ты начнёшь учить меня тонкостям межличностных коммуникаций… А теперь дай мне минуту… Это было немного странное занятие, и Элиот впервые с момента начала своей самостоятельной преподавательской карьеры почувствовал себя неловко и неуместно. Будто он недостаточно хорош, чтобы кого-то обучать. На деле же ему было стыдно, и ещё более плохо он почувствовал себя, когда тем же вечером увидел в своём аккаунте письмо с сочинением. Едва поняв, какое произведение Тео так отчаянно не хотел обсуждать, Эл разочарованно отъехал на стуле от стола, желая побиться головой о стену. Тео успел влюбиться между первым и вторым прочтением любовного романа века золотой классики. Конечно, теперь ему сложнее говорить о чувствах. Теперь, когда он не просто воспринимает чужие эмоции, а способен сравнить их со своими. Да ещё и тема запретной любви для него очевидно особенна. Теперь Элиот ещё сильнее сожалел о своём поступке. Мало того, что он подсмотрел за тайнами своего ученика, так сейчас ещё и анализирует его работу, оперируя и этими знаниями тоже. Не может же он просто вычеркнуть те страницы из своей памяти! Сочинение было пронизано теми же эмоциями, что и дневниковые записи. Даже некоторые фразы оттуда повторялись. И теперь стало ещё очевиднее, почему парень отказался говорить. Ведь они общались. Каждый практикум говорения они обсуждали прочитанное, делились выводами и чувствами. Но было и ещё кое-что в этой работе. Вина, стыд и раскаяние. Отчетливое отрицание своего права даже на шанс. Будто Теодор отказывал себе в праве на счастье, на возможный положительный исход. На свободу быть таким, какой он есть. Элиот не мог уснуть, он написал довольно содержательный и объёмный отзыв на это сочинение, чего с ним не случалось уже давно. Вдохновение смешалось с нуждой высказаться и донести свою мысль, настойчивым намерением что-то исправить. Он оставил себе время на взвешенное решение, но к утру всё же отправил отзыв Тео и определился с дальнейшим ходом обучения. У них ещё пять уроков. Время ещё есть. Не сделай он тогда эту роковую ошибку, не подсмотри он за личной жизнью своего ученика, он бы просто пошёл дальше, удовлетворившись языковой практикой на свободную тему. Но теперь Элиот не мог поступить иначе — на следующем занятии он назначил ещё одну встречу сверх оговоренных, чтобы всё же пройти пропущенное. Тему этой встречи он пока придержал, а Тео был только рад такой возможности. Уже прощаясь, Теодор вдруг снова превратился во взрослого ребенка. — Я попросил продвинутый курс, Элиот. Мы заканчиваем через месяц, и я чувствую, что занятия с тобой очень эффективны, поэтому я уверен, что ты поможешь мне подготовиться на высший балл. Эта новость не слишком удивила учителя, но то, как Тео её преподнёс, заронило зерно беспокойства в душу Томпсона. Он не слишком-то умел понимать свой внутренний голос, но уже на следующем занятии он увидел в приоткрытую дверь, как Ти натягивает джинсы, и, не застегнув их, пытается натянуть майку на слегка мокрое тело. Стоять у двери и подглядывать было бы худшим из решений, потому Эл постучал и услышал просьбу подождать минутку. Тео даже не оглянулся на дверь, спешно застёгивая болты, на что Элиот старался не смотреть, отводя взгляд, однако что-то в поведении ученика говорило о том, что он знает, что оказался наблюдаемым учителем. — Привет, студент! Закрывай двери в следующий раз, иначе это может стать неловкостью… Тео покраснел, но буркнул, что мамы всё равно нет. А вот Эл впервые усомнился в бесхитростности своего ученика. Следующим моментом, который намёкнул на скрытые мотивы Теодора, было убранное кресло. На столе опять лежал тот самый дневник, между его страниц виднелись вложенные отдельные страницы и листки для записи, совсем как в прошлый раз. Тео уселся за стол, развернул компьютерный стул лицом к учителю и не глядя захлопнул дневник, взял подготовленные прежде пометки и сам начал рассказывать своё домашнее задание. Он говорил небыстро, внятно, старательно практикуясь в произношении, раскладывая свои мысли по структурным абзацам. Их беседа прошла ожидаемо хорошо, но в самом конце Ти внезапно спросил, действительно ли Элу удобно сидеть в кресле. Потому что ему самому так и правда удобнее. Парень убрал в комнате специально для него, причём за прошедшую с того смущающего случая неделю это помещение преобразилось почти до неузнаваемости в плане наведённого порядка. Зато теперь Элиот сидел довольно далеко от своего ученика. Тео чувствовал себя увереннее и спокойнее, когда Эл находился на таком расстоянии. Даже речь его была свободнее, будто близость преподавателя давала какую-то дополнительную нагрузку его мозгам, а теперь они могли работать на полную. Пока Теодор делал письменные задания, Элиот невольно вернулся мыслями и к тому дню, когда покусился на внутренний мир парня, и к той ночи, когда переживал прочтение его сочинения. Всё это складывалось в одну большую цепочку из совпадений, выводов и вероятностей, однако в своём твёрдом намерении сохранить профессионализм Эл игнорировал полуправду и догадки. Ему нужны были факты, а целью было закончить курс с учеником с максимальной пользой. Вполне возможно, что Тео был влюблён именно в него, однако это не должно было стать препятствием к их совместному обучению. Страсть Ти к предмету была первостепенной, и допустить любую сублимацию стало бы преступлением. Между тем, эта идея о влюблённости оставалась лишь догадкой, потому что Теодор никак не проявлял свой возможный интерес. Он не пытался флиртовать, не замирал мечтательно, как это периодически делали другие ученицы Эла, не задавал провокационных вопросов, лишь однажды поблагодарив за такой развёрнутый комментарий о его сочинении, без дополнительных мотивов и смыслов показывая свою признательность за уделённое ему и его творчеству время и внимание. Новый четверг снова оставил Элиота одного в комнате Ти, пока тот добирался после тренировки домой с опозданием, и на этот раз белый неприметный листик под колесом компьютерного кресла выглядел как провокация, потому что комната была прибрана словно профессиональной прислугой. Миссис Траут даже спросила, что Элиот сделал с её сыном, раз он так прилежно теперь убирается в комнате. И да, Эл знал, что возможно, это ещё одна ошибка, но он поднял вырванную из тетради страницу, сложенную пополам, и вчитался в строчки. Элиот замечал, что иногда, когда Ти уходит глубоко в свои мысли, он просто пишет что-то прямо в записях. Потом смущается, стесняется, вырывает страницу. Иногда мнёт и выбрасывает, но иногда складывает вот так и, вероятно, дополняет свой дневник. На этот раз это была страница из практикума по математике, потому что сверху были написаны какие-то формулы. А вот чуть ниже всё тем же аккуратным крупным почерком разливались его эмоции и воспоминания: «Верность и измена… Я чувствую глупым рассуждать об этом мне, нетронутому ни одним из аспектов романтических отношений, но мысли мои неутомимы. Можно ли хранить верность тому, с кем ты не вместе? А можно ли ему изменить? А возможна ли измена во сне? Я сегодня кричал ночью… Мне казалось, что я умираю от стыда, что всё моё тело охвачено мёртвой хваткой металлической сетки, сродни той, что оплетает дикое животное, попавшее в оковы браконьеров. Мне было так тяжело, словно кожа стала свинцовой, и я переживал свой кошмар словно наяву. Я видел во сне секс это раньше, но ещё никогда это не причиняло мне такой боли. Не физически, я был возбуждён, я чувствовал удовольствие, я думаю, но я так отчаянно сопротивлялся этим путам — чужим рукам, которые удерживают меня смирно. Я был в панике, я не знал, кто овладевает мной, и эта тяжесть, что я ощущал, была от чувства измены. Я ненавидел свою беспомощность и своё грязное, безвольное и в то же время жадно жаждущее чувствовать, отвратительно похотливое тело, потому что я изменял ЕМУ. Адюльтер — какое красивое слово, и какое же это извращение — в такое красивое слово вкладывать такой ужасный, уродливый смысл. Я не видел лица моего воображаемого любовника, не чувствовал его запах и не слышал голос, но я знал, что это не ОН, потому что это невозможно, — и я был противен себе. Но одно слово изменило всё. Моё имя. Звук, всего один звук, который лишь из его уст вырывается так мягко и всегда нежно. Всегда. Никто никогда не называет меня так. Я был с ним в моём сне, не зная этого вначале, но даже узнав этот шепот, всё равно проснулся от собственного крика — вина от моей измены никуда не исчезла. И то облегчение, что в мире Морфея я смог испытать, в яви не истёрло того груза, который покрыл мою кожу ровным слоем закостенелого веса собственного предательства. Почему так? Я чувствую это и сейчас — вина щиплет кончик моего языка, но мы не вместе. А я невинен. Непорочен. Но виновен. Как это возможно — чувствовать раскаяние в том, чего я не совершал, в отношении того, чего я ещё ни с кем не испытывал? В своём ли я уме? И как мне быть с тем, что я бы, несмотря на эти душевные истязания, вновь хотел бы увидеть его во сне — в единственном месте, где МЫ, как я теперь это знаю, возможны? Я теперь запрещаю себе фантазировать…» Элиот не ожидал подобного. Те страницы, написанные в дневнике, они были разными — и о чувственности тоже, но тревога, что там таилась, касалась в большей степени самого факта наличия этих чувств и переживаний о неизбежной разлуке. Там описывались его сны, и мечты, и юное смущение от таких взрослых желаний; образно и очень тонко, красиво говорилось о том, как его тело реагирует на близость, на вскользь позволенную себе мысль о большем, о жажде поцелуя, как крайней границы возможно-невозможного. Здесь же была жестокая фрустрация и боль. Смятение. Незнание себя. Уже не в страхе от подобной тяги, а в других своих проявлениях. Это было страшно читать, но снова упрямый бег кроссовок по лестнице — и Элиот не отдаёт себе отчёт в том, что прячет лист в свои бумаги. Вид у Тео в этот четверг был подавленный и уставший. Он пожаловался, что быстрый душ не вернул бодрости после тренировки, что тренер был зол непонятно на что, и что это несправедливо — вымещать свои проблемы на других. Это он начал сразу в форме своего домашнего задания, и когда Эл уселся в кресло, стало ясно, почему — следующее произведение для обсуждения было о том, насколько разнится само понятие справедливости у разных людей и в разных сферах жизни. Рассуждения Ти не были до крайности наивными или максималистскими, как обычно бывало с его сверстниками. Он чутко различал полутона, контекст, внутреннее и внешнее, и Эл мог только удивляться такому уровню восприятия. А ночью Элиота снова не оставляло то, что так терзает его ученика. И лист бумаги, украденный из комнаты Тео, жёг руки, даже оставаясь в портфеле. Быть чьим-то учителем — это большая ответственность. Особенно, если ты преподаёшь не точные науки, где важны логика, анализ и точные знания, уже известные миру. В гуманитарных дисциплинах самым важным является то, как ты думаешь, как мыслишь, и куда тебя эти мысли ведут. А значит, куда ты направляешь своих студентов. Но быть учителем — это не только учить. Это быть и неким ориентиром, а ещё другом, соперником и соратником, и тем, кому ученик может доверить свой ход рассуждений без опасений в осуждении. Но дружба между учителем и учеником — это не то же самое, что дружба между ребятами. Потому что всегда есть дистанция, всегда есть та вертикаль, без которой остальных аспектов обучения не выстроить. Ти стал для Элиота идеальным студентом. И сейчас Эл своими руками, фигурально выражаясь, а на деле своими мыслями мог всё испортить, переступая через ту границу дружбы, которая всегда должна присутствовать в таких отношениях. Сблизиться с Тео было единственным способом помочь ему, но в то же время неизбежно вело бы к расставанию. Какова ирония — те же слова, совсем другой смысл… — У нас осталось всего три занятия, Ти, а потому я прошу к следующему разу подготовить мне книги, которые больше тебе не понадобятся. Последняя встреча будет экстра, поэтому я бы хотел решить всё уже через неделю. — Без проблем. Я уезжаю в следующее воскресенье. Суббота для занятия подойдёт? — Тео поглядывал на свои заметки, стараясь подготовиться к беседе, но выглядел он грустным и потерянным. — Лучше пятница. В субботу первая встреча по продвинутому курсу, не хотел бы всё сваливать в одну кучу. Эй, большой парень, ты в порядке? Ти кивнул, начал рассказывать о впечатлениях об описательной прозе и соответственных мечтах о путешествиях, но неожиданно срулил с темы, хотя и продолжил подбирать нужные слова и следил за произношением, показывая, что это всё ещё практика говорения. Словно это было его зоной комфорта — говорить с учителем на уроке, показывая выполнение домашнего задания, а не просто трепаться ни о чём. — Как ты думаешь, дружба держится на схожести и единстве жизненных подходов и искренности? — От многого зависит. Иногда совершенно разные люди довольно долго сохраняют близкие отношения, просто потому что ценят друг в друге что-то важное для них. Но ведь это всегда индивидуальный процесс. Откуда вопрос? — Мой лучший друг узнал кое-что обо мне. Что-то, что не входит в его норму. Не думаю, что мы сможем с ним общаться в следующем семестре. Я не знаю, расскажет ли он кому-то об этом, но знаю, что его сильно задело, что он узнал это сам, а не я сказал ему. — Ты знал, что это что-то для него неприемлемо, но продолжал скрывать, его можно понять — он разочарован, вероятно. Но дружба — это о человеке, а не о его функции. Всегда, когда мы говорим про тёплую дружбу, а не поверхностное приятельство. Если вы с ним знаете друг друга, и что-то в тебе для него не «окей», то он не обязан перенимать это в свою жизнь. Но может сохранить отношения между вами, если ценит тебя как человека больше, чем как функцию или образ. А если нет, то не думаю, что такая дружба устроит тебя. Но тебя больше беспокоит, что ты его обидел, чем то, что он может рассказать это кому-то теперь, когда вы больше не такие лучшие друзья? — В какой-то момент моей жизни это неизбежно станет известно. И это не то, на что я могу повлиять. Мне будет больно, но так или иначе, есть часть моей ответственности в этом всём бардачке. — Бардаке, да? Бардачок — это другое. Что ж, я рад, что ты понимаешь это и не паникуешь заранее от того, что ещё не произошло. И ответ на твой первый вопрос таков: искренность — это всегда риск, но если она в отношениях обоюдна, то вы оба рискуете пятьдесят на пятьдесят. Нас сильнее ранят близкие люди, но они же делают нас сильнее. — Я слышу разницу в смыслах. И спасибо за искренний ответ, Эл. Это для меня важно. Это, как и последнее задание прошли в спокойном режиме, однако Ти не успел или забыл подготовить книги для возврата, потому делал всё в последнюю минуту. В итоге в рюкзак, который Элиот принёс специально для учебников, попала лишняя сборка по астрономии и да, тот самый дневник, который стал ещё более увесистым и заполненным отрывками мыслей Тео, записанными на клочках бумаги. Эл заметил это лишь дома, разбирая принесённое, чтобы сформировать стопки для учеников нового потока. Первое занятие было всегда ознакомительным и подготовить списки литературы и пособия, дополнительные экземпляры для чтения и практикумы было важно. Однако как только записная книжка в тяжёлом переплёте оказалась в руках Элиота, он замер, словно поражённый молнией. Её нельзя было открывать. И следовало тут же позвонить Ти, что он и сделал. Но телефон ответил голосовой почтой, а гладкая обложка выскользнула из рук, рассыпая по полу всё накопленное в дневнике. Эл старался не читать. Старался. Но обрывки фраз то и дело проносились в голове бегущей строкой, и он вновь не заметил, как читает страницу за страницей. Избранник Тео оказался в глазах автора очень привлекательным персонажем, и несколько раз учитель ловил себя на мысли, что ему было бы приятно оказаться на месте этого молодого человека, которому были посвящены очень тёплые слова, очень открытое сердце, очень много чувств. Порой он краснел, читая о вожделённом красавце, его голубых глазах, которые воспевались десятками эпитетов, губах и руках, Ти умел писать и умел описывать, и те фантазии, которые Элиот успел прочитать в старых, зачитанных записках и вырванных страничках, вставали перед глазами яркой картинкой. Но чем новее была бумага, чем ближе были даты, тем больше грусти сквозило между строк. Собрав все разбросанные листки, Эл уселся на пол и открыл последнюю запись дневника. «Ты возненавидишь меня не меньше Сайяма, моя любовь, едва обратишься взглядом к тому письму. Я сожгу его. Непременно сожгу, только рукописи не горят… Слова, вырвавшиеся из меня в те строки, они и сейчас со мной. Я думаю о тебе, я хочу прожить с тобой жизнь, ты делаешь меня счастливым, я хочу быть лучше для тебя, я люблю тебя. Я мечтаю о нас, мечтаю о тебе, твоих руках, шепоте, я мечтаю о твоих стонах, я мечтаю о твоём запахе и о твоём вкусе на своих губах. Я хочу попробовать всё с тобой. Мне не страшно с тобой. Это не хорошо, это не правильно, я знаю это, знаю, как и то, что попроси ты меня о чём угодно — я готов на всё. Я сам подготовлю себя, сам разденусь и подставлюсь, лишь бы хоть один единственный раз почувствовать близость такую — не духовную, господь всемогущий, я устал лишь от духовной близости к тебе! Я хочу жизни под своей кожей, хочу стряхнуть с себя эту липкую вину за то, чего не случалось на самом деле! Я не могу больше так! Я боюсь себя, Эл, я боюсь позволить себе фантазию, потому что знаю, что теперь утону в ней. И ты не сможешь этого не заметить. Я иногда хочу, чтобы всё закончилось. Чтобы ты прочитал это, узнал обо всём, и что бы ни случилось потом, эта тяжесть уже не будет давлеть надо мной. Я вру тебе. Или не вру? Молчу? Скрываю? Не позволяю себе искренность. Зачем, если знаю всё? Мне восемнадцать через месяц, я ребёнок в твоих глазах. Но самое страшное — мне не страшно быть смешным в твоих глазах. Смейся, пусть, только позволь… Позволь то, чего я так хочу. И жалким мне быть не страшно. Я привык. Я уже привык. Знаешь, в тот раз, когда я забыл дневник на столе, я на какое-то время почувствовал облегчение. Секунды, не больше, но да, я точно уверен, что это было оно. Облегчение, что правда вскрылась, как нарыв. И едкий гной вытек из меня этими словами, которые ты мог увидеть. Покинул меня, распространяя смрад этой мерзости, этого порока, но я теперь не хранил бы всё это внутри. Но я трус, я так боюсь тебя потерять. Я никогда не покажу тебе это. Нет. Не смогу… Не смогу видеть твои глаза, когда…» На этом запись обрывалась, и Элиот жадно проверил следующую страницу, но она была пуста. Сколько же боли в жизни этого парня… Сколько сомнений, неуверенности, наивности, да, но и осознанности тоже. Эл зажмурился, и совершенно внезапно его пронзило понимание: он бешено пробежал глазами по фразам, замирая душой, когда наткнулся на то, что искал. В этой записи Ти назвал его по имени. Теперь, с этой самой секунды, речь шла уже не о догадках, это стало фактом — его ученик влюблён в него. Его светлый, суетливый, энергичный мальчик влюблён в своего учителя. В этот момент в дверь позвонили, и Элиот нехотя поднялся с пола, чтобы встретить гостя. Он совершенно не ожидал того, что увидит на пороге совершенно мокрого от случайного дождя Теодора. — Привет! Прости! У тебя моя запиская книжка! Я звонил, но у тебя недоступен… Эл переводил взгляд с испуганных глаз на шевелящиеся губы и едва слышал Тео. Книга всё ещё была в его руках, и он растерянно протянул её парню. — Не знаю, в чём дело… Прости, она упала, когда я перекладывал книги… Я собрал твои записи… Извини, что так вышло… Зайдёшь? Ти мелко помотал головой и вытянул дневник из цепких пальцев. — Нет, мне домой… Ты… То есть… До завтра? Элиот только кивнул, и Тео рванул обратно под дождь. К последнему экстра занятию с Ти Эл готовился давно, но после вчерашних откровений решиться на такой разговор было теперь ещё сложнее. Однако решение, принятое несколько недель назад, было единственно правильным. Как и то, которое Элиот Томпсон принял вчера ночью, вспоминая запретные строки. Тео выглядел помято и немного забито. Он понятия не имел, что это будет за занятие, и опоздал на десять минут, заставив Эла снова изучать идеальный порядок в своей комнате. — Я написал для тебя отзыв не просто так, Теодор. И я думаю, что мы должны обсудить то, что ты думаешь о романе, и то, что ты думаешь о моём ответе тебе. Позволь мне уточнить: меня беспокоит твоя идея о том, что у человека может не быть права на счастье. Права на свои собственные чувства. Права на то, чтобы выражать их разумным способом. На то, чтобы испытывать их, проживать их, делиться ими. Иметь шанс на взаимность. Таким испуганным Тео не был даже вчера. Но он облизал губы, неглубоко кивнул и постарался сформулировать ответ без ошибок, сегодня с видимым усилием справляясь с иностранным языком. — Если это неправильные чувства, значит их не нужно испытывать, Эл. А если ты не можешь перестать, то единственный выход — скрыть эту свою ущербность и неправильность от других. — Ты должен услышать сейчас одну вещь, Ти. — Эл вдохнул поглубже, чтобы набраться смелости для своих слов. — Ты имеешь полное право чувствовать то, что ты чувствуешь, хотеть то, чего ты хочешь, жить так, как ты чувствуешь правильно. Не бывает неправильных чувств. Ты по факту рождения имеешь право хотеть чего-то или не хотеть. И решать, что делать со своими желаниями и своими чувствами. И имеешь право любить то, что ты любишь, и не любить то, что ты не любишь. Ты имеешь право выбирать, с кем ты хочешь дружить, так же, как и кем ты хочешь стать. Это твоё неотъемлемое право — искать ответы на все эти вопросы в себе, а найдя их, жить так, как ты хочешь. Ты можешь устать после тренировки, и это нормально, можешь забыть что-то или проспать на урок, и это нормально, ты можешь оказаться не таким, каким тебя видел твой друг, и это нормально, и то, что ты не захотел делиться с ним чем-то, это тоже нормально, это твой выбор. Ты слышишь, Ти? Ты можешь чувствовать то, что ты чувствуешь. И это нормально. Последние несколько минут Тео едва сдерживал слёзы, но сейчас это было слишком переполняющим знанием для него. — Ты можешь плакать, Ти, и это нормально, — Эл развел руки, показывая, что говорит правду, а ещё, что он готов поддержать Тео, если ему это нужно. Словно маленький ребёнок, Ти бросился в объятья Элиота, всхлипывая, укрываясь в его руках от шторма в собственной душе. Он рыдал, даже не пытаясь унять свою истерику. — Это нормально, Ти, это хорошо, всё хорошо, — приговаривал Эл, стараясь просто быть рядом в этот момент, давая возможность пережить, оценить, прочувствовать, как эта идея заполняет сознание Тео. — Ты можешь злиться, если это так, можешь быть растерянным, грустным, счастливым, можешь чувствовать любую эмоцию, можешь выражать её, и это нормально, хороший мой, это нормально, не бывает неправильных чувств. Они все твои, Ти, и это нормально. Наконец Тео чуть отстранился, чтобы прочистить горло и убрать воду с глаз, и тихо, хрипло сказал почти на ухо Элиоту. — Я люблю тебя, Эл, и это нормально… — Да, Ти, да. Это нормально. В этом нет ничего неправильного. В твоих чувствах нет ничего неправильного. Важно, чтобы ты услышал это и запомнил раз и навсегда. — Что же мне делать, Эл? Как же мне быть с этими чувствами? — Принять их. Постараться принять их, так же, как и то, что твой друг узнал о тебе нечто, и теперь это может узнать о тебе кто-то ещё. — Но ты не… Мы… Ты… — Тео всё ещё не пытался выбраться из объятий, принимая тот комфорт, который несли эти руки и эти слова, но его поза стала более напряжённой, словно затаившийся зверёк решал, что же делать дальше — бежать или прятаться. — Я твой учитель, Теодор. И я счастлив иметь такого ученика. Счастлив, слышишь? Но я всё ещё твой учитель. — Я понял, — кивнул Тео и отстранился. — Я понял. Он хлопнул себя ладонями по коленям, поднялся с кровати, на которой они оба теперь оказались, сделал несколько шагов по комнате. Бросил взгляд на свой дневник, который сейчас лежал на полке, топорщась волнистыми от недавнего приключения с дождем страницами. Кивнул снова чему-то в своей голове. — Ти, я думаю, это занятие мы можем считать завершённым? Я хочу сказать, что ты отлично поработал. Я горжусь твоими успехами, я горжусь также и тем, что мне посчастливилось быть твоим учителем и помочь тебе достичь такого результата. И я думаю, мы оба можем съесть по мороженому, чтобы отметить завершение этого этапа твоего обучения. Как ты смотришь на это? Парень замер посреди комнаты, разглядывая знакомый пейзаж за окном. — Спасибо тебе. За то, сколько усилий ты приложил, и как много мне дал за этот курс. За то, что не высмеял меня. За то, что немного сдвинул свои границы профессиональной этики, чтобы помочь мне справиться. Я всё понимаю. И вижу тоже всё. Я очень благодарен. Я запомню то, что ты мне дал сегодня. Нужно время, и это процесс, но я запомню. Обещаю. Спасибо за всё, но мороженое… Я не смогу. Это будет не попыткой отметить финал курса, а пыткой. Наблюдать за тобой. Вне этих стен это было лишь однажды, вчера, и… Я боюсь себя, Эл. Я боюсь того, что может твориться в моей голове. Поэтому нет. Не сегодня. Но я обещаю, что потом, позже, когда я справлюсь с этим… Я тебя угощу. В знак благодарности за экстра. Он снова подал руку, на этот раз прощаясь чуть дольше, отмечая пройденный этап своей жизни, Эл пожал её, уважая любое решение своего ученика, и, бросив: «Будь умным, Ти!», ушёл. Вступление в продвинутый курс не просто так делалось сразу после окончания основного. Студенты знакомились с новыми преподавателями, а в случае, когда тот же учитель брал с собой учеников дальше, просто слушали основные цели и принципы уже в корне иного обучения, получали свои материалы для домашних заданий, списки литературы и учебные пособия. Потом шел перерыв на шесть недель, пока студенты отдыхали и готовились к новым занятиям, и это время чаще всего было дополнительной возможностью переключиться с довольно консервативного способа обучения к другому уровню — где учитель и ученик уже могут в чем-то быть на равном и исследуют нюансы и тонкости больше, чем базовые навыки. Элиот едва успел закрыть окно видеоконференции, попрощавшись со своим потоком, и уже начал убирать со стола пособия, которые демонстрировал по видеосвязи, чтобы студенты могли увидеть будущий материал и не перепутать книги, по которым им предстояло заниматься, как в его дверь позвонили. Не дождавшись ответа, незваный гость заколотил по полотну, и Эл напрягся, не зная, чего ожидать. А распахнув дверь, он едва не упал от стремительно ворвавшегося в его дом Ти. Он оттолкнул бывшего учителя, делая широкие шаги по коридору, его лицо было негодующим и возмущенный, но в глубине глаз скрывалась паника. — Ты мог сказать мне, Эл! Ты мог сказать мне вчера в лицо, что бросил меня! Что больше не желаешь иметь со мной ничего общего, что это была наша последняя встреча, что это конец! У меня тогда хотя бы был шанс согласиться на твое приглашение! Шанс провести с тобой ещё немного времени! Ты мог быть честен! Он кричал. Он сжимал кулаки, прослеживая взглядом, как Эл прижимает к себе забытую в руках книжку, как закрывает дверь, не пытаясь даже выставить его вон, и кричал о своей боли. Не словами, но интонациями, эмоциями, что крошками ссыпались с его губ каждым новым обвинением. — Скажи я тебе хоть что-то из вышеперечисленного, это было бы ложью. Пройди в кухню, я заварю тебе чаю… Ты успокоишься, и если захочешь, то даже выслушаешь меня. Элиот был обескуражен этим вторжением. Ти сейчас должен был сидеть за своим компьютером и слушать своего нового учителя. Или изучать расписание, которое пришло сразу после окончания знакомства. Но Теодор, видимо, сорвался к нему, как только увидел, что попал к другому преподавателю. Пока вода закипала, а Эл насыпал чай в заварник, Тео насупившись сидел за столом и непривычно дёргал ногой. Он вообще выглядел совсем не таким юношей, каким был у себя дома. Нервный, закрытый, подавленный, раздавленный этой новостью. — Почему ложью? — не вытерпел он, наконец, молчания и спросил, показывая, что хочет выслушать. — Я не бросил тебя, Ти. Джессика — один из самых талантливых учителей, что я встречал. И продвинутый курс у нее — это твой шанс на знания высочайшего качества. Я не могу тебе преподавать, Ти, зная, что ты чувствуешь, я не могу быть твоим учителем. — Не называй меня так! У меня сердце заходится от этого, у меня внутри замирает все от этого! Этот грёбаный звук из твоего рта сводит меня с ума! Почему ты не сказал вчера?! Я бы пошел с тобой за мороженым! Я бы… Элиот, зачем ты меня обманул? От этого нового всплеска горьких эмоций Элу невольно вспомнились украденные им строчки из дневника Ти. «Только он называет меня так…» Он сделал это сакральным именем для себя, а Элиот даже не осознавал, что оно значит для его ученика. Но вспомнилось не только это. Неуверенный, растрёпанный, словно никак не мог взять себя в руки, Тео то и дело облизывал губы, возвращая Эла к ещё одной записи. Там Ти описывал, как впервые заметил, насколько ему хочется проверить эти девчачьи уроки соблазнения, чтобы хоть один разочек увидеть заинтересованный взгляд. Такой же, какой он видит во снах, когда касается своих губ языком, притягивая внимание. Чтобы потом этими влажными губами провести дорожку по шее, ощутить пульс, почувствовать чужой стон по коже и оказаться во власти крепких рук. Тео довольно много описывал его руки, но теперь, когда Элиот знал, что те слова точно были о нём, ему было сложно сохранять рациональность и придерживаться принятой им логики событий. Тео описывал его руки, его пальцы, его глаза и губы, он описывал свои желания о нём. Пылкие и несдержанные, и робкие в то же время, будто вынужденные оказаться написанными в надежде исчезнуть. Мальчик писал о нём, и у Элиота самого губы пересохли от этих воспоминаний. — Я ни разу за все время нашей работы тебе не сказал неправды. Ни разу! — Эл поставил чашку чая на барную стойку перед гостем. — Я не могу тебе преподавать, но я не бросал тебя. Я хотел дождаться, когда ты вернешься, Тео, чтобы предложить тебе выпить вместе чашку кофе и поговорить. И если бы твое мнение за эти несколько недель не изменилось… — Несколько недель? Откуда ты знаешь? Я не говорил… — Я спрашивал у миссис Траут… Это в любом случае не было бы нашей последней встречей, Тео. Потому что я не смог бы так просто оставить то, что происходит с тобой… Теодор осунулся, сгорбился, нелепо сжимая чашку в руках, то ли чувствуя неловкость за свои прежние слова, то ли надумывая себе новый повод для негодования. — Этого я от тебя ждал в последнюю очередь. Жалости и попыток навести порядок в моей голове. Не надо… — он отодвинул свой чай и осторожно отпустил фарфор из рук, поднимаясь из-за барной стойки. — О чем ты? — Ты знал. Я понял это давно. Ты читал мой дневник и знал, что я влюблен в тебя. — Ти… — Элиот хотел подойти ближе, но настороженный и отчаянный взгляд Тео не позволил ему сдвинуться с места. — Я никогда не оставляю дневник открытым на последней странице. Моя глупая привычка возвращать несколько страниц назад, чтобы вернуться к работе сразу с повторения. Чтобы войти в атмосферу, в образ мышления, в настроение. Я всегда так делаю. С книгами, пособиями, тестами. С дневником тоже. А тогда я не сразу понял, не сразу, но через пару дней до меня дошло — он был открыт на последней странице. Я десять раз перечитал, там было непонятно, о ком я, но понятно, о чем. Но ты, Элиот, ты всегда знаешь меня. Ты знал… — Я догадывался, — кивнул Эл на эту фразу, стараясь выдернуть Тео из глухой тоски, — и следуя твоей логике, ты знал, что я знаю… Что это за игра? Ты специально подложил мне его в рюкзак? Теодор фыркнул и наморщил нос. — Никаких игр, Эл. Никогда бы так не поступил. Никогда. Это вышло случайно, и я едва не сгрыз ногти в мясо, пока решался побежать к тебе, едва только услышал сообщение. Но суть та же. Ты знал, что я чувствую, и если бы ты хоть чуть-чуть подумал о взаимности, о том, что мы могли бы быть… Я знаю все, Элиот, я знаю, но все равно почувствовал это предательством — то, что ты не сказал мне о том, что не возьмёшь меня на продвинутый курс. И не надо меня жалеть… До Элиота дошло, о чем пытается рассказать Тео, не сразу. Видимо, привычка воспринимать его речь внимательно, осталась на занятиях, где ученик подбирал слова другого языка, а учитель слышал нюансы. Он вздохнул и все же приблизился, намеренно отсекая Тео путь к отступлению к двери. — Я боюсь, ты чего-то не понял, Теодор. Я не собираюсь наводить порядок в твоей голове — у тебя там все прекрасно. Но я не могу строить отношения с учеником, Ти, это основы профэтики. И поэтому твой курс ведёт Джессика. Ты понимаешь, что я говорю? Ты едешь отдыхать, там пляж и десятки свободных парней, я не хотел тебя связывать какими-то обязательствами на это время, но если бы ты не изменил своего мнения обо мне к своему возвращению, этот кофе был бы не учебной встречей. И не дружеской, слышишь? — Не дружеской? Десятки парней? Да я никого кроме тебя не вижу! Скажи мне, пожалуйста, так однозначно, как только можешь, о чем ты? Элиот снова вспомнил строки последней записи в дневнике. Он не был настолько умелым в описании своих чувств на бумаге, как Ти, но, что важнее, не мог сейчас воплотить в слова даже банальный смысл. А парень перед ним едва сдерживал нервную дрожь. Оставив попытки что-то сказать, Эл сделал единственное, что мог. Медленно подошёл к нему, уложил ладони на его щёки и, решившись, прикоснулся губами к его губам. В мыслях пронесся рваный запрет, но это мимолётное «нельзя» растворилось в удивлённо вдохе Тео и ярком понимании: уже можно. Сегодня стало можно. Ти отшатнулся от него, неверяще прикасаясь к своим губам и отворачиваясь. — Не надо жалости, Эл, только не она… Или ты хочешь сказать, что прочитав мой дневник тут же осознал свои… — он говорил печально и разбито, но вдруг прервался, удивлённо глотая воздух и тут же выдавая свои выводы. — Последняя запись… Я писал что… — он резко повернулся, вперивая больные глаза в Элиота, пытаясь найти в его выражении лица подтверждение своей догадке. — Ты прочитал о том, что я на все готов ради тебя и… Эл отчего-то рассмеялся. Нервно, коротко, он и сам бы себе не объяснил этот смех, если бы в следующий момент не ощутил страх и сочувствие к метаниям Теодора. Приблизиться он не решился, а потому наоборот отошёл дальше, к двери, припечатывая ее своей спиной. — Ты ведь не глупый парень, Ти. Только очень неуверенный в себе. Ты замечательный. Тебя нельзя не заметить, никак нельзя. Ты светлый, и талантливый, и очень открытый, и честный, а иногда хитрый, и… — Эл выдохнул, стараясь не упустить эту тонкую ниточку вдохновения, которая тянула его за язык теперь. — И очень красивый. Меня привлекает твоя невинность, но не в пошлости этого смысла, а в той глубине, которая кроется в твоём сердце. Я никогда не позволял себе думать о тебе так. Ты был учеником, и это табу. Но потом ты отказался говорить о любви. Написал о ней и… И я не смог не ответить, малыш, я просто не смог оторваться от работы, пока не высказал все, что плавало где-то на поверхности. Неужели ты не увидел в тех строках то, что я говорил? И то, что говорю сейчас? Ты нравишься мне. Ты привлекаешь меня. Так сильно, что меня не смущает ни твой возраст, ни возможная тень на моей репутации. Так сильно, что я боюсь выразиться неправильно, отпугнуть тебя, боюсь выпустить тебя отсюда, чтобы никогда не увидеть. И я хочу попробовать сделать так, чтобы в твоём дневнике появились совсем другие эмоции, счастливые, наполненные чем-то теплым без привкуса горечи. Несколько минут Теодор пытался понять услышанное, а потом сделал несколько робких шагов ближе к Элу. — Хорошо же ты обо мне думаешь… Словно десятки этих свободных парней могут сравниться с тем, что я вижу в тебе… Это… Задевает, такая свобода выбора, которую ты мне даёшь, задевает… — Ну, мне тоже было не просто услышать твои подозрения о тех последних строках в твоих записях. Я виноват перед тобой, очень. Я не сдержал свое любопытство, и меня очень тревожит мой поступок, и я прошу прощения за это. И все же… Я не принял твои подозрения на свой счёт, зная тебя. Ты даже не представляешь, насколько ты невероятный юноша, Ти, — на пробу снова произнес его имя Эл, и тот улыбнулся, наконец. Так светло и легко, что Элиот не смог не ответить ему улыбкой. — И именно потому, что ты юн и неопытен, я не хотел ограничивать тебя в выборе. Хотя глупо будет скрывать, что я бы хотел, чтобы этот выбор был все же в мою пользу. — И кто теперь сомневается в себе? — иронично заметил Тео и сделал последние несколько шагов в сторону своего бывшего учителя, сокращая расстояние между ними. — Ты поэтому подпираешь дверь? Чтобы я не сбежал искать другие варианты? Их нет, Эл… И я никуда не уеду, пока ты не… Я тоже хочу, чтобы мой дневник был другим, чтобы я мог писать в нем не фантазии, а ощущения, и… Только ты сейчас можешь мне в этом помочь… Элиот правильно понял прозрачный намек Тео и сделал последний шаг, останавливаясь совсем близко. Снова уложил ладони на его щёки, теперь разделяя наполненный предвкушением взгляд. А потом поцеловал, через мгновение чувствуя лёгкие прикосновения к своим рукам, чуткие, осторожные, словно недоверчивые. *** «… такие эмоции невозможно сдержать. Грешно сдерживать, потому что это дар, который должно благодарить. Ты невыносимо любим мной, мой Элиот, и я не устаю говорить спасибо за то, какой мир ты показываешь мне. Тот, который возможен лишь между нами. Я больше не боюсь своих фантазий, даже здесь, далеко, на другом берегу океана, я превращаю их в мечты, зная, что вернусь, и мы исполним их вместе. Эта глупая статуэтка — целиком твоя заслуга, любимый, невероятный, совершенно неземной мой Элиот. Ты знаешь меня досконально, и твои осторожные вопросы, твое внимание к деталям, то, насколько ты заботливо прикасаешься к моей душе… Моя уязвимость перед тобой и моими собственными чувствами к тебе вылилась в прозу, сделав меня лауреатом, но это звание — такая пыль по сравнению с тем счастьем, что я проживаю с тобой. Я люблю тебя, Эл, но даже эти слова я никогда не посчитаю достойными, чтобы выразить всю ту вселенную, что у меня к тебе. Ты видишь все в моих глазах, любимый. А здесь, в дневнике… Бумага стерпит эту банальность…»