Огонь в ладонях

В комнате холодно — из приоткрытой форточки бьёт сырой питерский ветер, и Тихон ёжится, натягивая на себя одеяло. Оно с готовностью ползёт ему навстречу, обнажая Серёжины ноги, которыми тот небрежно болтает, листая сливающуюся в разноцветное пятно ленту соцсети. Тихон запоздало раскаивается, думая о возможной простуде, которую Горошко может подхватить, и пытается вернуть одеяло обратно, но Серёжа, фыркнув, сбрасывает его и лишь теснее прижимается к Тихону, подлезая ему под руку и устраивая голову на его груди — тёплый, приятно тяжёлый и чуть ли не мурлыкающий от удовольствия. Они оба молчат, но молчание это уютное — молчание людей, которые давно понимают друг друга без слов. Тихон прикрыл глаза, чувствуя, что начинает дремать — сказывался напряжённый день, а уютное молчание и тёплая близость Серёжи дарили спокойствие, которое было так нужно сейчас. — Тиш, — Серёжа вдруг нарушил молчание, приподнявшись на локте и заглядывая ему в лицо. — Скажи… — Ммм? — сквозь приспущенные веки Тихон увидел, как Серёжа закусил губу, то ли в смущении, то ли в сомнении. — Ты будешь скучать, если я умру? — вопрос, заданный почти непринуждённым тоном, резко выбивает задремавшего Тихона из колеи сна, заставляя распахнуть глаза и уставиться на Серёжу. — Серёнь, ты чего? — Жизневский буквально сгрёб его в охапку, игнорируя протестующий вскрик. В голове тут же против воли заметались панические мысли о болезнях, угрозах, ещё черт знает о чём, во что мог впутаться Серёжа, что его потянуло задавать такие вопросы. Горошко улыбнулся нарочито беспечно. — Просто интересно, Тиш, правда. — отозвался он, легко целуя Тихона в шею. — Задумался о жизни, и вот… — Ты мне такие мысли брось, — отозвался Жизневский нарочито ворчливо. — Рано тебе о таком думать, ты ещё… — Ну, всякое бывает, а после смерти о таком не спросишь. — логично возразил Горошко, прижимаясь щекой к его груди. — Вот представь: лежу я, значит… Хотя нет, меня уже похоронили. Пришёл ты на кладбище, и?.. Размышлять на предложенную тему Тихону вполне ожидаемо сложно — даже думать о таком не хотелось. — Не знаю, Серёж, — честно ответил он, поколебавшись. — Не хочу я тебя хоронить. Я ж не вынесу на самом деле. Так что умру в один день с тобой, наверное. — Ну нет, — Серёжа надул губы и тут же улыбнулся. — Кто меня тогда помнить будет? — А то тебя некому помнить? — фыркнул Тихон. — Ты популярный актёр всё-таки… — Я не об этом, — тон Серёжиного голоса неуловимо посерьезнел. — Я хочу, чтоб меня любили, Тиш, даже если… ну, потом. Может, это эгоистично, но я хотел бы, чтоб ты меня помнил и любил, ну… если что случится. Конец фразы Серёжа договаривал уже себе под нос, пряча глаза и утыкаясь лицом Тихону в грудь. Тихон обнял его, прижав к себе так крепко, как мог, чувствуя, как Серёжа часто дышит в его руках. Какой он восхитительно тёплый и трепещущий, словно пламя свечи на ветру. Пламя, которое так легко задуть… — Я очень люблю тебя, Серёж, — Тихон мягко поднял его подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — И всегда буду любить и помнить, что бы ни случилось. Обещаю. — Тиша… — Серёжа ткнулся губами ему в щёку, дрожа. Тихон прижал его к себе крепче, тут же утягивая в страстно-нежный поцелуй. Серёжа подался навстречу, недвусмысленно ласкаясь, и Тихон с жаром ответил, позволяя Серёже всё, что ему хочется. Куда приятнее ласкать его до дрожи и стонов и целовать в повлажневшие губы, чем продолжать странный разговор. …Утомлённый любовью, Серёжа быстро засыпает, привычно устроив голову у Тихона на груди — тот затихает, боясь потревожить его сон, и просто любуется им, с нежностью гладя по встрёпанным волосам, мокрым от пота. Серёжа такой красивый во сне, такой приятно-тёплый и улыбающийся чему-то. Его вид, само его присутствие согревает, словно радостно пляшущий в камине огонь… Огонь, который иногда горит слишком ярко, который так легко неосторожно погасить. Мысли вновь возвращаются к странному разговору, и Тишу продирает холодом — то ли от распахнувшейся форточки, то ли от мыслей, от которых кровь стынет в жилах. Тихон правда не знает, как жить, если пламенного, нежного, весёлого, такого живого Серёжки вдруг не станет больше нигде. Даже мимолётная мысль о таком вызывает ледяной, сковывающий сердце ужас — до дрожи и желания прижать к себе Серёжу так крепко, насколько можно, и больше не отпускать. Тихон так и делает — осторожно, чтобы не потревожить сон — и долго сжимает его в объятиях, гладя по волосам и чувствуя приятное тепло тела. Серёжа — тёплый огонёк в его руках, осветивший и обогревший множество жизней, а больше всего жизнь Тихона, за что тот не перестанет благодарить судьбу. И чтобы этот огонь не погас раньше времени, его нужно оберегать — и он готов делать это столько, сколько потребуется и сколько им обоим отпущено… Серёжа вновь улыбается во сне — от этой улыбки сердце Тиши щемит от невысказанной распирающей нежности. Осторожно, чтоб не разбудить, он накрывает его одеялом — чтоб не замёрз и не простыл — и ещё крепче обнимает мирно спящего Серёжу. Он любит его, и всегда будет любить. И сделает так, чтобы огонёк Серёжиной жизни грел его ладони как можно дольше.