and so he said, what a beautiful misery

Тиканье настенных часов сводило с ума; громкое и оглушительное в нарочитой тишине, которой они сами себя и окружили. Хонсу пропал из виду после их битвы с Аммит. Это должно было быть огромным облегчением, будто от спавших с него оков. Но всё, что Марк чувствовал — было беспокойство. Прошло так много времени с разделения их тел, но всё же так мало по сравнению с их пребыванием в одном. Не было никаких ограничений, никаких погонь за временем, никаких мер предосторожности, которые Стивен соблюдал так долго. Это тело было его и только его. Абсолютно его. Это должно было ощущаться как свобода, как победа, но оказалось адом. Марк посмотрел на часть кровати возле себя, на спину Стивена, свернувшегося во сне калачиком. Раньше они делили одно тело на двоих, но это же не было правильным, ведь так? У них всегда было одно тело. Одинаковое телосложение и рост, одинаковая сила и мышечная память, даже одинаковые привычки в таких незначительных вещах как, например, то, как они спали. Стивен любил спать на спине. Марк тоже, всегда напряженный и готовый к любой опасности, подстерегающей за углом, будто готовясь к никогда не кончающейся битве. Было больно вспоминать об этом. Сейчас Стивен замкнулся в себе, формируя вокруг себя скорлупу, чтобы защитить своё хрупкое сердце. Марк задавался вопросом, были ли их сердца правильной формы или лишь половинками чего-то, что когда-то было целым. Он предполагал, что уже никогда это не узнает, только если они не окажутся в очередном путешествии с Таверет. Но на задворках сознания это всё равно мучило его, было зудом, от которого невозможно избавиться. Он чувствовал незавершённость, тоску, растерянность. Он чувствовал себя уязвимым, чувствовал, что его в любой момент может разорвать на части, как это почти произошло в загробном мире. Но он же не должен так себя чувствовать, правда? Он должен чувствовать себя наделенным абсолютной свободой, цельным, завершённым и самим собой. Вместо этого он чувствовал себя истончённой верёвкой, держащейся на последних нитях. Он задавался вопросом, чувствовал ли Стивен то же самое, или ему было легче? Скорее всего, он не обращал внимания на боль Марка и переживал из-за состояния, в котором находилось их существование; всегда думал, что он был оригиналом, что тело изначально принадлежало ему, а Марк был всего лишь нежелательным пассажиром, которого бесцеремонно взвалили на него. Ощущалось ли это свободой с его стороны? Возвращение к истине, которой он придерживался всю свою жизнь? Иметь тишину в голове, отражение, которое не будет отвечать, не будет угрожать из-за контроля? Марк не знал, хотел ли он, чтобы Стивен чувствовал то же самое, и закрыл глаза, когда в его груди расцвело чувство вины. Тиканье часов, казалось, становилось все громче и громче с каждой секундой. Это чувство тревоги и паранойи казалось знакомым. Он испытывал его постоянно, когда был пойман в ловушку внутри своего разума, созданную им самим, когда он был не более чем отражением доверчивой невинности Стивена в его повседневной жизни. Это было невыносимой мукой. Потому что чего-то не хватало. Чего-то, в чём Марку было стыдно признаться. Это было не столько что-то физическое, сколько мучение в его собственном сознании, и, о, какая это была ирония. Потому что теперь, когда их разумы и тела разделены, и они больше не борются за тело, за частичку контроля, он обнаружил, что тонет в осознании того, что впервые за долгое время он был один в своей голове. Стивен был рядом, прямо под боком, теплый и такой близкий, но в то же время такой далекий. Дар Осириса должен был стать благословением, и всё же… И всё же Марк был вынужден признать, что то, что он распознал в эмоциях, бурлящих в его легких, было ничем иным, как одиночество. Он уставился в потолок, будто он был причиной какофонии звуков и боли в нём. Марк попытался вспомнить, определить, что именно он искал. Что-нибудь, чтобы утолить постоянно растущую жажду и отчаяние? Чего он хотел? Чего же ему не хватало? Был ли это голос Стивена, постоянно присутствующий в его сознании после того, как раскрылась правда? Было ли это равновесие, которое он холил и лелеял всю свою жизнь, и которое теперь было неуправляемым и хрупким? На мгновение у него мелькнула мысль о том, что он скучает по Лейле, но его разум быстро отмёл её. Он больше не чувствовал этого к ней. Это было что-то другое, что-то более мощное, что поедало его заживо каждую секунду бодрствования. Это мог быть Стивен, потому что Марк чувствовал, как в его груди растёт напряжение, заполняя каждый уголок, всякий раз, когда они были вместе. Но что такого было в Стивене, в нём самом, что Марку отчаянно нужно было удержать, чтобы снова овладеть собой? — О чём думаешь? Марк еле подавил вздох, желая, чтобы его сердцебиение замедлилось, когда он медленно повернул голову в сторону. Стивен смотрел на него сквозь длинные ресницы слегка ошеломленными глазами, выглядя таким же растрепанным и взвинченным, как чувствовал себя Марк. Стивен повернулся лицом к нему, находясь всего в нескольких дюймах от Марка, излучая тепло тела, которое было таким неизвестным, но в то же время до боли знакомым. И это было правда знакомо, да? Когда Марк освободил Стивена из саркофага, когда он впервые почувствовал его объятия, наслаждаясь ими всеми возможными способами с глубокой привязанностью и облегчением. Он помнил, как неохотно отпускал его, не в силах забыть, как их тела так легко врезались друг в друга — одинакового роста, одинакового телосложения, разных разумов. Он колебался, и Стивен, казалось, почувствовал это, он медленно придвинулся ближе, пока их руки не соприкоснулись. Что-то в Марке, казалось, разрушилось от одного лишь прикосновения. Затем он вспомнил, что они не поддерживали тесного контакта с момента последней битвы с Аммит. Ни объятия, ни даже поддерживающего похлопывания по плечу, ничего. Было ли это тем, чего не хватало? Что заставляло его чувствовать, что он разрывается на части? Прикосновение? Прикосновение Стивена? — Всё в порядке, — прошептал Стивен с мягкой улыбкой на усталом лице. Это было собственное лицо Марка, и всё же нет. В нем было что-то суровое, ужасное — воин в каждой черте его лица. И все же на Стивене это было оформлено как нечто более мягкое, что-то нежное и доброе, — Возможно, мы больше не делим одно тело, но это не значит, что я не часть тебя, ведь так? часть тебя — Иди сюда, — сказал Марк, всё же решившись, даже с тяжелым сердцем и сомнениями, медленно овладевающими его разумом. Он слегка повернулся и приподнял руку, ожидая. Теперь настала очередь Стивена сомневаться. Казалось, он не до конца осознал, что происходит, что Марк был инициатором этого. Он внимательно посмотрел на него, пытаясь прочитать его так, чтобы это сказало им обоим, что они ещё не совсем избавились от привычки разделять одни мысли и эмоции. Но что-то, что он увидел на лице Марка, заставило его немного задумчиво улыбнуться. Тихо выдохнув, он подвернулся под руку Марка. Облегчение, написанное на лице Стивена, было заразительным, оно распространилось по коже Марка. Он не смог сдержать тихий вздох, который издал, когда почувствовал, что его тело медленно расслабляется, после того, как Стивен придвинулся ближе. Это казалось таким правильным, это было похоже на то, каким должен быть мир — его мир. Стивен всегда был и всегда будет миром для Марка, за каждое счастье и подобие нормальной жизни, которые он предоставлял, чтобы отвлечь Марка от хаоса в его голове. Как песок, просачивающийся в песочных часах, напряжение спало с его плеч, с невидимых пальцев, сжимающих его сердце. Его тело пошевелилось прежде, чем разум успел это осознать, привлекая Стивена к себе и зарываясь лицом во влажные от пота кудри, глубоко вдыхая запах песка и папируса. Рожденный из бури, сотворенный из песков, сказал Сет глубоким рокочущим голосом, в то время как глаза Стивена засветились белым от связующих уз. Стивен больше не был рыцарем Хонсу, больше не был половиной души Марка, и эта мысль еще глубже загнала отчаяние в его разум. Марк взял лицо Стивена в ладони, чувствуя грубые края щетины. Он удерживал челюсть Стивена на месте, спускаясь к его шее. Он вспомнил, как пахло от Стивена в той белой клинической палате — старые воспоминания, чернила и бумаги, и что-то настолько отчетливое, что Марк мог распознать за считанные секунды. От Стивена пахло им, и Марк хотел, чтобы так и оставалось. — М-Марк? — голос Стивена немного дрожал, — Что ты делаешь, приятель? Марк сделал паузу, на мгновение поднял глаза на смущенное, но в то же время несколько смирившееся лицо Стивена. У Марка было ощущение, что не только он чувствует беспокойство. Возможно, Стивен тоже это чувствовал, хотя и по-другому. Возможно, он знал, чего хочет Марк, что ему нужно. Старая привычка беспокоиться и сомневаться во всём взяла верх, что заставило Стивена говорить вслух, вместо того, чтобы сдаться без слов. — Позволь мне, — сказал Марк тихо и повелительно, потому что знал, что Стивен поддастся на это. Он всегда знал, что контроль — это то, что он берёт на себя, потому что не может позволить себе наоборот. Стивен всегда следовал за кем-то более решительным. Как Марк, как Лейла, как… как Хэрроу. Воспоминание о прикосновениях, которые он оставил на Стивене, скривило губы Марка, и его взгляд стал острее, — Ты позволишь мне это? — снова спросил он, готовый в любой момент отступить. — Я… я… я не… — заикаясь, пробормотал Стивен, закусив губу, чтобы не запутаться в паутине из бессмысленных слов. Он глубоко вздохнул, снова посмотрел Марку в глаза и кивнул, — Хорошо, да… Хорошо, Марк. Это было всё, что было нужно Марку, чтобы получить то, чего он так хотел, то, что всегда принадлежало ему — что бы это ни было. Он осторожно кивнул и прижался губами к коже на шее Стивена, чувствуя, как нервно подрагивает его кадык. Его прикосновение было мимолетным, лёгким, он не хотел пугать мужчину в его объятиях. Когда он почувствовал, что Стивен постепенно наклоняется к нему, уже не испытывая такого страха, он высунул язык, чтобы лизнуть мягкую венку сбоку шеи. Стивен отреагировал мгновенно. Он выгнул шею, открывая Марку достаточно места, чтобы прижаться ближе, ласкать и нежно покусывать его кожу. Пальцы сжались на его плече, скользнули в волосы. Стивен дрожал, когда Марк посасывал его кожу, не в силах больше отгонять желание, но он не оттолкнул его. Вместо этого Стивен, казалось, притягивал его ближе, пока их ноги не переплелись, и рука Марка сжалась на крепких бедрах. Он хотел, чтобы воспоминание о прикосновениях Хэрроу исчезло, хотел сбить Стивена с пути Сета, даже если знал, что это бесполезно. Но Стивен не должен был выносить прикосновения другого человека, которого Марк никогда не одобрял, который никогда не должен был пахнуть чем-то, кроме бумаги, чернил и самого Марка. Когда на коже Стивена расцвела яркая отметина, Марк испустил глубокий выдох, который, казалось, был вырван со дна его легких. Что-то поселилось в нём; змея, которая больше не была туго свернута, готовая напасть. Стивен всё ещё пах песком и штормом, но в нём чувствовался стойкий запах Марка, видимое доказательство его прикосновений к человеку, которого он создал, чтобы стать якорем своего мира. Он нежно погладил Стивена по спине, вдыхая удовлетворение от тишины, которая больше не казалась такой тягостной. Тиканье часов было отдалённым шумом, который не мог сравниться с сердцебиением Стивена, громким и отчетливым в его ушах. Потребовалось некоторое время, чтобы сон овладел ими обоими, но когда это произошло, они оказались в объятиях друг друга — там, где им и полагалось быть.