никого, блять

— Я люблю вас. — Это ваша беда.

      Изо рта Чуи доносилось лишь шипение, и даже он сам не мог разобрать хоть какие-то членораздельные звуки. Накахара с трудом понимал, что говоривший — он, и то лишь из-за повторения этой картины на протяжении всех их с Осаму отношений.       Чуя осознал, что это сон, и бояться нечего, но безумная тоска, словно тиски, безжалостно сдавила его грудь. Он сам не понял, почему хочет реветь, точно ребёнок, и остановить это не мог.       Два силуэта не становятся прозрачней от наступающих слёз, потому что и без них они были едва заметны. Вдруг вторая фигура, более тёмная, разразилась, видимо, хохотом, и Чуя больше не смог сдерживаться.       Он плакал, как ребёнок, смотря за действиями со стороны, и это даже было не похоже на его прошлые сны. Вдруг он словно опомнился. Всё хорошо. Всё правда хорошо. Абсолютно ничего не произошло.       Каштановолосый ушёл. Чуя остался один на один с самим собой. Размытый силуэт облокотился о стену, в бессилии скатился на пол и неистово крикнул: «Никого, блять?!».       Он сам не понял, как слёзы покатились по лицу.       — Чуя! — Послышался взволнованный голос Дазая, трясшего его за плечи. — Да проснись же ты, придурок!       С трудом разлепив глаза, Чуя обнаружил, что он очень хочет пить и что Осаму чертовски красивый. Второе Дазай от него не услышит, но первое...       — Дай... дай воды, — хрипло отозвался он и заметил, как Дазай облегчённо, но тихо выдохнул. Волнуется, сукин сын, но не признается же.       Кровать чуть приподнялась после ухода Осаму, и Чуя услышал его быстрые шаги в сторону кухни. Хлопнула закрывшаяся от ветра из открытого окна дверь.       Во сне он не понимал, почему плачет, а сейчас, с какого хуя его губы расплылись в счастливой улыбке? До чего Осаму милый...       Да, они любят друг друга, но никогда не скажут этого, лишь тайком бросая любовные взгляды и зная о взаимности чувств. Единственный раз, когда они позволили эмоциям оголиться, — день начала их отношений.       То был вечер после задания, на которое их отправили вдвоём. Оно было довольно сложным, но с помощью Арахабаки Двойной Чёрный легко справился с ним.       Зайдя в их общую квартиру, пятнадцатилетний Осаму закрыл дверь на ключ и окинул Чую холодным взглядом.       — И что это было?       Сначала уставший и обессиленный после пробуждения Арахабаки Накахара не понял, о чём это он, а потом не смог сдержать ухмылку. Далеко не виноватую, какая должна быть у него на лице.       На задании соперник попал своей режущей способностью в плечо Осаму, почти не задев, но всё же не в впереди стоящего Чую, как случалось обычно, и Накахара озверел, впервые в жизни давая Арахабаки полное место у руля, а не лишь половину. Осаму после полного уничтожения врага кое-как обнулил его способность.       Чуя даже притворяться не стал, что ему стыдно — он был чертовски рад смерти противника и отомщению за причинённую Дазаю боль.       — Ты, вроде, не любишь боль.       — Так ты обо мне заботился, коротышка? — Чуя нахмурился после этих слов, но спорить не было сил. — Как мило, — Осаму фыркнул.       — Ну-у-у, — запнулся застигнутый врасплох Накахара, но не сдался, — чисто как о напарнике.       — Только как о напарнике, Чуя-кун?.. Значит, твоя любовь ко мне ничего не значит?       Любой другой бы разозлился, подумав, что он шутит, но Чуя знал его так, как никто другой. Он знал. Он понял то, что Чуя скрывал даже от себя несколько долгих месяцев. Чёрт.       — Так что, Чуя-я? Твоя бессмертная любовь износилась?       Серьёзность в кофейных глазах напротив настораживала. Неужели ему так важен ответ? Может, он ему не безразличен?.. Бред. Какой Чуя мечтательный придурок.       — Да её и не было. Насколько нужно быть себялюбивым, чтобы подумать обратное, Дазай, а? — Съязвил он и с удивлением отметил, что что-то внутри таких родных и любимых глаз потухло. Он, что, правда, тоже любит его, Чую, что такой уродливый и имеет кучу тупых и раздражающих шуток? Насколько нужно не любить себя, чтобы считать Чую кем-то большим, чем напарником?       Почему Осаму не язвит в ответ? Твою мать.       — Себялюбивым?.. — Вместо озорного огонька в его глазах зажглось безумие. Он быстрым шагом прошёл в гостиную, скинув с себя пальто.       Чуя в недоумении последовал за ним. Из его слов Дазая задело именно это? Что, блять, происходит?       — Себялюбивым... — вновь повторил Осаму и, оставшись в одной футболке, зацепил край бинта на руке и... Начал его разматывать.       Блять.       Взору его голубых глаз открылась не чистая идеальная кожа, как на лице Дазая, а испещрённая маленькими порезами, что лежали крест-накрест. Где-то виднелись глубокие, и Чуе даже от одного их вида стало больно.       Ему стало неловко. Как он мог такое ляпнуть?       Из головы сразу выветрились все пережитые минутой ранее мысли.       — Осаму...       Кажется, Чуя впервые назвал его по имени. Но он даже этого не заметил. Надежда на то, что под бинтами ранения с заданий, потухла.       — Осаму...       Каштановолосая кудрявая голова поднялась, и Накахара увидел зловещую горькую ухмылку.        — Себялюбивым?.. — Прошептал Осаму, а вслед за этим раздался громкий хохот, от чего у Чуи по спине пробежали мурашки.       — Я это... Не подумав ляпнул, — хотел он начать объясняться, но слова подействовали неожиданно отрезвляюще на Дазая.       Глаза стали пустые, а руки за считанные секунды покрыли бинты. Дазай развернулся в сторону двери, показывая Чуе худую спину.       — Стой!.. — Позвал он Осаму, и тот обернулся. На глазах не было слёз, на лице — эмоций.       А Чуе казалось, что если он не сделает что-то сейчас, то навсегда потеряет этого вечно ухмыляющегося суицидника, чьи попытки умереть считал за показуху.       Накахара быстрым шагом подошёл к Дазаю и заключил в объятиях.       — Я... Я... Я не то сказал. Я тебя так... Так чертовски люблю.       Всё. Не так уж и сложно. Зато как тягостно последующее молчание. Может, он не правильно расценил эмоции в глазах Дазая?..       Он почувствовал, что Осаму улыбнулся. И Чуя знал, что это не едкая ухмылка, а действительно добрая и счастливая улыбка.       — И всё равно я больше.       Казалось, в этот момент сердце Чуи остановилось.       — Опять обо мне мечтаем, Чуя-кун? — Вернул Накахару в реальность голос Осаму. В его руках была кружка, видимо, с водой.       Чуя благодарно потянулся за ней.       — Допивай и спи, придурок. Забрал моё одеяло, разбудил и заставил идти к тебе за водой ещё. Заебал. Завтра делаешь мою часть отчётов.       Чуя притворился, что не знает о том, что, когда он начал мелко дрожать от холода, Осаму заботливо укрыл его. Пусть думает, что это один Накахара неосторожный придурок, даже в здании Портовой Мафии кидающий на него любовные взгляды.

***

      Такие ночи, как та, что произошла месяц назад, были очень частыми гостями в жизни Чуи, и Осаму неизменно находился рядом, когда Накахаре снились эти ебанутые сны, от которых он — непонятно, почему — начинал плакать, как ребёнок.       С каждым разом во сне Чуя слышал больше и видел их с Осаму в нём лучше.       Последнюю деталь он заметил, уснув днём, когда Мори отправил Осаму и Оду Сакуноске без Чуи на задание.       Он снова оказался около здания Вооружённого Детективного Агентства и видел облокотившегося о стену Дазая, с любовью смотрящего на Накахару.       Вокруг стояли Наоми и её брат, Мори и Фукудзава, Кёка и Ацуши, и глядевший на них Дазай вдруг усмехнулся, и у Чуи, следящего за развитием событий во сне, сердце ушло в пятки. В голову пришла мысль, что он не видел эту ухмылку со времён, когда Осаму был в Портовой Мафии, но... Дазай же и так в Мафии. Откуда такой бред у него в голове?       — И только я никого не люблю.       Чуя около Осаму переменился в лице, а второй Накахара сначала не понял, почему. Но потом дошло, — значит, и его, Чую, тоже.       — Никого?.. — Хриплый голос Чуи напомнил ему о чём-то, но он не мог вспомнить, о чём. Где-то он уже видел этот потухший огонёк в глазах, что стали словно пустыми.       — Ага, — как ни в чём не бывало подтвердил Осаму, но на его губах всё ещё была не предвещающая ничего хорошего усмешка. — И только я.       Вот тварь. Он знает. Он, блять, понял и играет на чувствах Чуи. Его повзрослевший, более спокойный вид лишь скрывал ещё большую жестокость, чем когда он был в Мафии, — всплыло в голове Накахары, но Чуя, к несчастью, снова не понял ход своих же мыслей.       — А я?       — А ты любишь меня.       Улыбается ещё. Мудак.       Чуя не узнавал своего Осаму. Заботливого, но скрывающего эту заботу за безразличием, доброго и родного. Это был холодный незнакомец, нацепивший маску его Дазая.       — А ты?..       По щекам обоих Накахар потекли слезы. Чуя снова почувствовал эту дурацкую тоску, эту грёбанную режущую боль в груди.       — Ты забыл, Чуя-кун? Я никого не люблю.       Дазай бездушно расхохотался, а после развернулся и ушёл, а Чуя, скатившись по стене, крикнул: «Никого, Осаму?.. Никого, блять?!»       Накахара проснулся с криком на устах. На висках и лбу блеснули капельки пота, а сердце разрывалось. Не мог так сделать Осаму, его любимый парень, столь глупо пытавшийся скрыть свою любовь. Его суицидник, которого он спасал и который помогал ему. Нет, этого просто не может быть.       В сознании всплыла последняя во сне мысль, где он проклял эспера, стёршего память Дазаю. Блять, а вдруг это сегодня.       От этой ёбаной догадки Чуя вскочил с кровати, и его голова разболелась ещё больше. Как был — в пижаме — Накахара выбежал из квартиры, лишь успев накинуть пальто и обуться в первые попавшиеся ботинки, так и не зашнуровав их.       Он бежал и задыхался.       Блять, блять, блять.       Шнурки мешали, но он не останавливался. От недостающего воздуха в груди закололо, и Чуя, наконец, забежал в здание Мафии. Пахло гарью.       Лохматый, с мокрыми щеками, в домашней одежде и с красными глазами, он отворил дверь, с грохотом врезавшуюся в стену, и увидел ошарашенного Мори и обеспокоенную чем-то Коё.       — Осаму... — он не заметил, как назвал напарника по имени, — какая была сила у эспера, с которым он сражался?       — Стирающая память, — дрогнувшим голосом сообщила Озаки.       Ёбаный в рот.       Ебучие слёзы.       Грёбаный Дазай.       — И... Он ушёл из Мафии в Детективное Агентство.       — И поджёг твою машину, — добавила Озаки.       — Сукин сын...       Ни Чуя, ни Мори с Коё не заметили мата.       «Не может такое случиться же, да?.. Сон не воплотиться в реальность. Это лишь кошмар... И какой-то эспер не встанет между нами. Нет, Осаму меня не забудет»       Но Чуя в глубине души понимал, что сон сбудется, что его Дазая больше нет.       Мир Накахары, державшийся на одном Осаму, рухнул с его уходом.

***

      Был солнечный день, но Чуя не был рад. Он вообще не радовался с ухода Осаму из Мафии.       Недавно Вооружённое Детективное Агентство заключило перемирие с Портовой Мафией на время, чтобы уничтожить Гильдию. Поэтому Накахара сейчас впервые с того отвратительного дня находился рядом с Дазаем.       Вокруг было слишком много счастливых лиц, и Чуя злился на них за то, что тоже не может радоваться жизни так же легко, как это делали они.       Вдруг Осаму обратил свой наблюдающий за парами взгляд на Чую.       — И только я никого не люблю.       Вопреки ожиданиям Дазая Чуя расхохотался. Он согнулся пополам, держась за живот. В его голове стучала назойливая мысль, состоящая лишь из одного слова: «Никого?..»       Было в его смехе что-то грустное, говорившее о невосполнимой утрате. Да, это был смех человека, полностью утратившего смысл жизни.       Он поднял свои потухшие пустые глаза на Осаму. Не на его, чужого.       — Никого, Осаму?.. Никого, блять?!