3 раза, когда Глеб хотел поцеловать Матвея...

Глеб не то, чтобы необщительный, нет, просто ему больше нравилось в одиночестве, так проще, никто не жужжит вечно на ухо, никто не пытается влезть в его жизнь, никто не вешает на него свои проблемы, идеально. Нет этого жгучего чувства где-то под ребрами, когда всё идёт наперекосяк и ты понят совершенно не так, как задумывалось. В его жизни и дальше все бы было так, если б в один день этот вечно весёлый, взбалмошный, громкий, всегда ищущий приключений на свою задницу парень не решил, что ему позарез надо познакомиться с Глебом, до посинения надо стать его другом. Матвей всегда был неуправляемым и получал то, что хочет, неважно, что об этом думали другие. Поэтому препятствие в виде характера Глеба и его мнение обо всем этом цирке, он воспринял больше как вызов, мол, давай, попробуй, я против тебя, ты не вывезешь. Доказать обратное, цель, которую преследовал Матвей на протяжении n-ного количества времени, пока медленно давал Глебу привыкнуть к своему обществу, к своему характеру, к себе. Приручить его, дать понять, что одиночество — не достаточно надёжный вариант, Матвей коварно просачивался в жизнь Медведицкого. Его бы вытравить из головы, вырубить с корнем, да только ничего у него уже не выйдет, он же настырный, сколько раз не отталкивай — вечно возвращается, сколько раз не пытайся отказаться, а он вечно где-то рядом крутится, глазами своими большими хлопает и помощь свою, раздражающую дико, предлагает. Все естество Глеба кричит о том, что ему надо бежать, бежать и не останавливаться, бежать даже если ноги переломами кровоточат, но отчего-то не получается, отчего-то ноги крепко стоят рядом и даже не думают двигаться, когда этот солнечный мальчик кладет на него руку, смеясь так заливисто и красиво, так правильно, что у Медведицкова дыхание перехватывает, а сердце пропускает удар. Отчего-то Глеб не противится, когда его затягивают в очередную авантюру, отчего-то ему не становится неуютно, когда этот несносный приходит к нему домой и разваливается в кресле-груше так, будто это его собственный дом. Отчего-то Матвей входит в его жизнь самым ярким пятном, самой сияющей звездой и шипеть на него, показывая свои коготки, как раньше, уже не получается. Почему-то хочется ластиться к нему, хочется, чтобы за руку схватили и убегать от стражей порядка, неправильно их понявших, хочется, чтобы о его дне послушали и о своем рассказали, хочется, чтобы в какой-нибудь бред опять втянули. Шорохов обосновывается в его мыслях так натурально, так естественно, что будней без него Глеб представить уже не может, привык, приручил, чтоб ему пусто было. А Матвей, честно говоря, из последних сил себя сдерживает, чтобы не задать тот самый странный вопрос, который крутится в голове денно и нощно с момента их знакомства. Его так и подмывается немножечко поиздеваться, раззадорить, вывести. Так хочется увидеть очаровательно краснеющие щёки и уши, взявшуюся пятнами шею. Посмотришь и не поймёшь сразу от злости ли это или от смущения, он же весь такой невероятный, до звёзд в глазах Шорохова. Так и хочется спросить, не родственники ли Глеб с Ричардом, уж очень Медведицков его кота напоминает, такой же своенравный, угрюмый, когда хочет, тогда ласки к себе и требует, шипит на него, злится, когда что-то идёт не так, как ему надо, кусается словами больно, наглый жутко, но всегда рядом, чувствует его как-то по-особенному, не так как остальные, мягкий, ранимый, обнять бы его, зарыться в чудесные волосы носом и сидеть так до бесконечности, гладить, чтобы услышать что-то вроде мурчания, тихое-тихое, если не прислушиваться и не заметишь даже, но Матвей ради этого звука душу дьяволу продать готов. Глебу правда совсем не обязательно обо всем этом знать. И Шорохов улыбается своим мыслям, так мягко, что сердце у Медведицкова снова удар пропускает. Ему бы голову ломать, от чего это, но толка от этого не будет, слишком часто в присутствии этого энерджайзера губы в улыбке растягиваются, а на устах невысказанными словами ранки остаются. На самом деле первый раз Глеб ловит себя на этом странном иррациональном желании посреди физики, святая святых, о таком здесь нельзя думать, только формулы, только точные значения. Но оторвать взгляд от губ Матвея он чисто физически не может. Им запрещено сидеть вместе, слишком громко будет, Шорохова же не остановишь, а сносная успеваемость нужна им обоим. Раньше это казалось несправедливым, но сейчас… Сейчас он молится на это решение взрослых и умных учителей — такие же дети, только с уставшими глазами и большим опытом, Шорохов бы рассмеялся, услышав. Глеб места себе не находит, ёрзает, наслушаться этого голоса не может, так и хочется, чтобы доклад Матвея не заканчивался. Он что-то там про переменное электричество вещает, а Медведицков лужицей расплывается, ловя на себе слишком уж понимающие взгляды соседа по парте. Макс сейчас в картинку не вписывается, ровно как и все люди в классе, они кажутся лишними, свидетелями его ментального упадка. А Матвею словно горы по колено, будто он совсем не замечает этого слишком уж прямого взгляда, полного какого-то немого восхищения, какой-то явной симпатии. У Глеба глаза блестят, мысли лихорадочно в голове проносятся, в реальности его держит только мерное постукивание карандаша Христофоренко. Недостаточно громко, чтобы мешать, но этого достаточно, чтобы намекнуть. «Хватит пялиться, ты слишком палишься» — буквально всем своим видом показывает сосед, а он бы и рад отвернуться, но к Шорохову будто магнитом притягивает взгляд. «Хоть бы не обернулся» в голове набатом бьётся, а в горле пересыхает. Пальцы зудит от желания встать и притянуть к себе, а губы огнем полыхают, сердце где-то высоко, выше положенного, бьётся. Причина же такой реакции только немного голову поворачивает и теперь только на него смотрит, будто только ему материал зачитывает, губы в нежной улыбке растягивает, совершенно не догадываясь какую власть над его глупым сердцем имеет. Шея пятнами красными берется, Глеб чувствует, как горит кожа под рубашкой, да уши красными, как рябина на снегу, становятся. Матвей же только бровь поднимает, ни разу с его лица взгляд не спуская, безмолвно спрашивая, всё ли в порядке. Ответить бы ему ударом в это его лицо красивое, да только кивнуть как-то нервно получается. Целовать, целовать Медведицкову его хочется, чтоб засосами потом на шее, неважно на чьей, чтоб до нулевого воздуха в лёгких и отдышки долгой, чтоб бабочки в животе опять высоко-высоко. Глеб всё ещё смотрит на него, Матвей смолкает, рассказал все, что знал, всё, что учил, между ними искрами пространство светится, одноклассники молчат, каждый о своем думают, только плавятся все разом в атмосфере между этими двумя, глаза закатывая. В голове у всех лишь одна мысль одинаковая «глупые, слепые дети, нет бы перестать вокруг да около ходить, перестать мучить себя и остальных, нет, до последнего молчать будем, утопать в ощущениях, но будто партизаны на допросе сидеть, ни одного сведения выдать нельзя» и рукой по лбу каждому ударить хочется, но никто не лезет, сами разберутся в конце концов. Медведицков давит в себе это новое для себя чувство и вымученно улыбается, пытаясь подбодрить. Классный руководитель что-то говорит, только они вдвоем его сейчас не больно слушают, там что-то про экзамены, про то, что эта информация обязательно пригодится, про то, что Шорохов хорошо подготовился, что он присаживаться может, тот кивает бестолково, словно только что в реальность вернулся, и наконец обрывает зрительный контакт, люди вокруг лишь тихо выдыхают облегчённо, а Глеб на всю жизнь этот момент запоминает. Во второй раз это уже не кажется чем-то настолько новым, чтобы остановиться перед этими чувствами, как вкопанный. Во второй раз это уже понятное чувство, ещё пока не принятое полностью, но свой росток пустившее. Голос Шорохова ни на секунду не замолкает, отвлекая от резкого животного страха. У Глеба глаза в ужасе открыты, Матвей что-то успокаивающее, пока учитель отвлекся, шепчет, пытается незаметно его за руку взять, заботится, черт бы его побрал, помогает, конечно, так себе, но это лучше чем ничего. Медведицкову выть хочется, кто придумал этот чертов аттракцион, с его чертовой высотой и дебильным названием Чёртово колесо, знал бы сначала, что этим закончится поездка с классом в парк аттракционов — ни за что бы не пошёл, пора избавляться от этой глупой привычки не слушать, что там на классном часу щебечет классная руководительница. Дрожь на руках видно, Матвей их оторвать от скамейки пытается, но они будто железной хваткой к ней привязаны. Он только вздыхает тяжело и, уже не скрываясь, руками своими по щекам бьёт, в чувства приводя, глаза от пейзажа оторвать и на него посмотреть заставляя. Учитель старается сделать вид, что ничего не заметил, прекрасно понимая в чём тут дело, просто молча город с высоты осматривая, ещё на входе бледного Глеба заметил, но оставить внизу его тоже было нельзя, деньги уже потратили. А Шорохов словами обманчиво мягкими заманивает, руки в устойчивом захвате на плечи перекладывая, смотреть только в лицо прямиком просит, фигню всякую порет, лишь бы облегчить участь, помочь, тремор прекратить. Медведицкова уже на истерический смех порывает, но от рук на плечах и голоса переживающего легче понемногу все же становится, дышать полной грудью уже можно пытаться, только не отвлекаться от спасителя своего. Матвей все ещё чушь полнейшую несёт, в глаза заглядывая, найти изменения в состоянии пытается, расслабляется слегка, когда понимает, что не так все плачевно, про себя тоже этот аттракцион проклинает, а Глеб снова на губах зависает. Хочется то ли поблагодарить, то ли поцеловать, чтоб заткнуть хоть на пять секунд. «Какой же он хороший» — думает и аромат духов вдыхает, слегка терпкий, но Шорохову подходит. Сердце как с цепи сорвалось, кровь качает как бешеное, губы уже знакомым чувством сковывает, шея от шальных мыслей краснеет так не вовремя. Руки в грудь Матвею упираются, не то, чтобы отталкивает, скорее просто держит, чувствует, как вибрация под ними бежит, когда тот облегчённо смеётся, плечи отпуская. Глаза его искорками веселья сияют, смеются, но не издеваются ни разу, не осуждает совсем, Глеб тоже почему-то смеяться начинает. Совсем о преподавателе забыли, эх, юность, учитель только улыбается, пусть смеются, хорошо же, когда человека надёжного нашёл. На землю они сходят минуты две спустя, голдят, как будто вечность не виделись, эмоции обрабатывая, громкие невозможно. Одноклассники только смеются, глядя на них, Христофоренко выдыхает, переживал за Медведицкова, а там, оказывается, Шорохов был, только нервы потратил, тот же ради Глеба горы свернёт. Макс улыбается и разворачивается за мороженым. Третий раз уже точно не неожиданность, кажется, что это закономерность, словно сама судьба над ним изощрённо измывается, над мыслями его колдуя. Воскресенье. Утро. Глеб носом клюет, в PS в Мортал Комбат с этим солнцем ходячим играет. По кнопкам периодически промахивается, зевая, да только все равно выигрывает. Матвей закипает медленно, мухлевщиком его называет, грозится, что античит поставит — неважно, что не подействует, неважно, что кто-то просто лучше играет, неважно, что в реальности античита не существует — что обязательно подловит его. Медведицков смеётся так светло, по-родному, хрипло, от сна ещё не до конца отошёл, даже не думает его угрозы всерьёз воспринимать, а у Шорохова теплеет в груди, игривым жуть становится, ещё сильнее раззадоривать Глеба хочется, угрозами смешными больше для антуража сыплет, нависая над ним. Руки свои, огромные до ужаса, такие, что ладошка кажется совсем маленькой на фоне, засовывает под футболку, обжигает, горячие через чур, по бокам проходится, щекочет пальцами длинными, изящными, по животу, груди. Глеб остановиться просит, в смехе захлебываясь, пощады просит, говорит, что сдается, что больше не будет издеваться над Матвеем, что обязательно поддастся когда-нибудь. Шорохов на это чудо, лежащее под ним, смотрит и сам смеяться начинает, дурачатся дети, только соседи по трубам стучат, уж больно громко стало. Они останавливаются и смотрят друг на друга. Кажется, что между ними солнце светит, персонально, только им двоим. Их лица близко-близко, двинься совсем чуть-чуть и губы соприкоснуться. Из груди все ещё маленькие смешки вылетают, не до конца успокоились, дышат тяжело, дыхание переводя. Глеб лицо напротив рассматривает, руки чешутся в возможности это лицо пощупать, растянуть, прикоснуться, не верится ему, что человек это реальный, не мираж, не фантом, не заигравшееся воображение, губы в улыбке ещё сильнее тянутся от таких мыслей. А у Матвея дыхание совсем не восстанавливается, дышать лишь труднее становится. Растрепанный, загнанно дышащий, нежный до безумия, губы свои закусывающий, смех сдерживая, что-то там себе выдумывая, глазами его изучающий Медведицков, как ещё одна стрела в подбитое давно сердце. Чудовище, но куда уж он без него. Глеб же весь такой невозможный, до звёзд в глазах, коленок дрожащих и почвы из-под ног вон, что Матвей платочком своим мыслям машет, прощаясь со здравыми и оставляя этот гигантский кусок любви в сердце. Они глазами встречаются и сердца в унисон в бешеном ритме стучат, то ли от страха, то ли от решимости, кто знает, а может просто влюбленные идиоты оба. Матвею всего каких-то несчастных 5 секунд не хватило, дверь входная так не вовремя хлопнула, и голос матери на всю квартиру послышался. — Матвей, я кошелек забыла, будь добр принеси И все, больше такой возможности не будет. Они отскакивают друг от друга, как от пожара. У Глеба все лицо заревом закатным полыхает, Матвей клянётся, что никогда такого яркого румянца не видел, вообще у людей, не то, что у друга лучшего. Выходит поспешно, кошелек мамин из зала забирая, думает, что с ним-то точно все в порядке, никак себя выдать не получится. Лишь мамин голос из мыслей выдёргивает, она руку свою к его лбу прикладывает, что-то про температуру спрашивает, а Матвей, как в замедленной съёмке, прикладывает ладонь к щеке, поражается, что горит она не хило. Качает головой, мать успокаивая и выпроваживая, а потом по двери съезжает, глупо улыбаясь, глазами огромными шокировано хлопая. Встаёт, лицо умывает, после этого лишь в комнату входит. Глеб в одеяло укутан, те участки, что видно, красные, как вареные раки, но Шорохов все равно каждый кадр запоминает, в памяти откладывая, ведь тот выглядит так очаровательно, что от счастья расплакаться можно. Они не говорят об этом, Матвей, прочистив горло, лишь играть продолжить предлагает. Атмосфера спадает. Глеб себя корит, надо было все же чмокнуть, а теперь момент упущен. Однако теперь он может надеяться на что-то ответное, разочарование в глазах Шорохова видеть надо было, он в который раз совсем уж глупо улыбается, усилием воли давя в себе желание совсем уж неприлично рассмеяться. Момент, когда это все же произошло, они запомнят на всю жизнь. Ощущение зуда на губах, жаркого дыхания и ярко красного румянца на скулах, попробуй такое забудь. Честно говоря, для Глеба это был обычный день, когда Христофоренко под эгидой «давай развеемся, мне одному скучно» затащил его на какую-то тусовку. Хрен пойми что они отмечали, кто все это устраивал, просто ему хотелось ворчать. Стоять где-то в уголке, сидеть молча на диване, не разделяя безумия окружающих, медленно потягивать алкоголь, который ему зачем-то всучили ещё на входе. Макс затерялся где-то в толпе подростков, пропал с концами, найти его здесь просто нереально. Уйти бы, да не удобно будет перед этим идиотом, другом называемым, поэтому Глеб просто ворчит себе под нос. А потом взгляд цепляется за излишне знакомую спину где-то на входе и его спутницу. Она громко смеётся, флиртуя, глазами сверкая, намеками буквально пышет, а Шорохову хоть бы хны, стоит, весь такой из себя глыба, какие-то истории рассказывает, всё больше и больше расслабляясь, смеша свою компаньонку. У Глеба где-то под ложечкой сосет, слева горит пожар, никак утихнуть не может, а в голову всякие мысли непонятные лезут. Он отмахивается от них, ну а чего ещё ждал, успокоить себя пытается, знал же, что устоявшийся гетеро, знал, но все равно привязался. Хотя почему привязался? Это же Матвей, как рыбак, упорно удочку свою кидал, пролез в голову, мысли собой заполнил, по венам растекаясь. Досада волнами накатывает, чувство, словно он снова на том злосчастном колесе обозрения, будто снова завис где-то на уровне 8 этажа над землёй. Дурак, а ведь ему казалось, что у Матвея тоже что-то к нему имеется кроме дружбы, они чуть не поцеловались у него дома, кажется, что это было очень давно, хотя едва ли неделю назад. Стаканчик со спиртным, лёгким-лёгким, только для вида, руку оттягивает. Медведицков все залпом выпивает и морщится от горького вкуса, да, алкоголь точно не его, как на зло в этот момент Шорохов взгляд его тяжёлый замечает. Подраться хочется до чешущихся костяшек. Матвей на него смотрит странно, в глаза заглядывает, как будто что-то ищет в них. Улыбается вызывающе ему, словно на прочность проверяя, глаза свои совсем с него не спускает, совершенно от девушки отвлекаясь. Глеба ведёт, у какого-то в зюзю пьяного второй стакан алкашки забирает, снова залпом выпивает, глаза пряча, отчего-то волна жгучего стыда и смущения по коже пробегается. Девушка, рядом с другом стоящая, лишь странно на него посматривает, глазами прожигая. «Да не знаю я, ничего не знаю, мне тоже казалось, что он тобой увлечен, а тут вдруг на меня пялится. Ничего у меня с ним нет, не было, и судя по всему не будет никогда. Он же натурал чертов, не знаю куда его несет» — хочется прокричать Глебу, но он сдерживается, лишь ещё сильнее краской заливается, когда глаза поднимает и снова взглядом с его личным кошмаром встречаясь. Спрятаться от него хочется, в прятки поиграть, чтобы хоть немного побеспокоился, чтобы поискал, пометался, гордость свою снова потешить, снова понять, что он нужный, что Шорохов его даже в кромешной темноте в веренице тел найдет, как собака по запаху разыщет. Ему бы посмеяться искренне, но почему-то только нервное ха-ха получается. Он и правда с места срывается, шок в глазах личного своего наказания видя, старается потеряться в толпе подростков, но чувствует, что далеко не убежать, совсем-совсем, будто эти глаза его из-под земли достанут, но выследят. Его дёргают за руку, он среагировать не успевает, когда его уже на кухню тащат, дверь за собой закрывая. У девушки глаза огнем горят, жутко становится. Она его взглядом оценивающим просматривает и языком цокает. Эффектная — единственное, что у Медведицкова в голове крутится. Кажется, что они стоят в тяжком молчании целую вечность, пока девушка не взрывается. Из нее слова потоком льются, не остановить совсем. Она что-то про несправедливость затирает, про то, что он правда красив, но что в нем нашел «Матюша» она не понимает. Говорит про то, что у Шорохова будто пластинку на одном единственном человеке заело, что он без умолку только о нём и болтает. Мол, Глеб то, Глеб это, показать бы это Глебу, ему такие штуки нравятся. Ещё много чего говорит, Глеб совсем ничего не понимает, глазами только хлопает, ждёт пока у нее гневные тирады закончатся, пока она успокоится. Наконец, девушка выдыхает и смотрит на него. В чужих глазах непонимания чувствуя, она руку к лицу подносит с тихим хлопком, говорит что-то про дебилов, вокруг да около ходящих, ещё раз проверяет свои догадки и глаза закатывая. Последнее, что слышит Глеб, перед тем, как их идиллию нарушают это: «Ну как его угораздило в тебя-то влюбиться, вы же совершенно разные, ты ему даже не подходишь. Ну серьезно, как он…» Дослушать ему не дают, глаза закрывают солидной ладошкой, над ухом слышит тяжёлое дыхание, совестно становится, игра уже не кажется веселой задумкой, даже мстительной достаточно больше не кажется. Он слышит практически рычащее: «Какое тебе дело до того, кто мне нравится?» и всё, его утаскивают за собой, под нос ругаясь, да так, что уши сами собой алеют, шея снова пятнами красными. На улице июнь, совсем не холодно, мысли отвлечься пытаются, растения разглядывая, а ощущения все равно в запястье сосредоточены, там горит нещадно, хочется то ли утопиться в этом ощущении, то ли кожу снять, прям наживую. Глебу остановить Матвея хочется, но страшно как-то, атмосфера напряжённая, давит на виски, потому он просто молча за ним плетется, гадая, что имела в виду та девчушка. Теряется в догадках, надеяться себе не позволяет. Шорохов резко останавливается, Медведицков уловить это не успевает и в спину его врезается. Чувствует больше, чем слышит тяжёлый выдох. Матвей к нему лицом разворачивается и сам чехвостить его начинает. Спрашивает, зачем убежал внезапно, почему дал себя схватить этой ведьме, почему молча стоял и слушал все то дерьмо, что она ему на уши вешала, Глеб только плечами пожимает, нет, ну а что ему сказать? Сказать, что она сама его схватила в толпе, а он просто отвязаться не успел, или, что он просто в шоке стоял, пока она ему доказать что-то пыталась, или, что сбежал потому что Матвей случайно спалил его за разгорающейся сценой ревности, сказать, что просто уже попрощался со своей надеждой? У него мысли из стороны в сторону мечутся, он даже одну здравую вычленить из этого не может. Матвей на это растерянное чудо смотрит, в который раз его с котом своим сравнивая, улыбается как-то по-домашнему и Глеба к себе притягивает. Когда Шорохов его целует, у Медведицкова глаза в блюдца превращаются, он своим собственным ощущениям поверить не может. Губы, накрывающие его губы мягкие, теплые до невозможности, умелые. Горячо, ему кажется, что он сейчас просто расплавится в конец, руки сами за шею чужую цепляются. Они полностью отдаются этому, сердца стучат так громко, будто сдвинься чуть с места и пол района перебудишь этим боем, словно кто-то решил пострелять из пушки посреди города. Губы Матвея уверенные, чуть покусывают нижнюю губу Глеба, а у того коленки дрожать начинают. Счастливые, влюбленные, наконец услышанные, плевать им на то, что вокруг творится. В лёгких воздух заканчивается, а они отличать друг от друга не хотят, слишком долго ждали, слишком долго крутились рядом, слишком долго прятались. Глеб счастливо улыбается в поцелуй, заставляя и Матвея губы в улыбке растянуть. Шорохов по лбу Медведицкова прислоняется, всякие вещи про любовь слюнявые шепча, вообще-то они оба это не очень-то любят, точнее думали, что не любят, а тут вон как получилось, держать в себе все эти милые глупости просто сил нет, они потоком неудержимым льются. Глеб воздух глотает, отдышаться пытается, а Матвею снова горы по колено. Он целует его нос, щеки, губы, глаза, уши, лоб, даже шею захватывает в свои владения, куда попадет, там свой след и оставляет, а Глеб смеется счастливо-счастливо, уголки губ удержать пытается, но они все равно ускользают в разные стороны, у него уже скулы болят. Сейчас кажется, что больше совсем никого в целом мире нет и их это вполне устраивает. Они наконец нашли друг друга в череде непонятных встреч и лиц и отпускать явно не собираются.