Стрекоза

Всё, что хорошо начинается, кончается плохо. Всё, что плохо начинается, кончается ещё хуже. Закон Паддера Струя ледяной воды льётся из ржавого крана. В уборной этой забегаловки воняет несносно. Уведите-меня-отсюда-скорее запах кислотой разъедает ноздри, но Гермиона не жалуется, упираясь ладонями в края раковины и бросая исполненный отрицания взгляд на пистолет, оставленный ею рядом с ревущим от напора жидкости смесителем. Палочка? К чёрту палочку, валяется где-то в заднем кармане широких джинсов. Не думай, Гермиона, не думай! Делай то, что должна! Она набирает проточной воды в трясущиеся ладони, обносит жидким морозом лицо, зажмуриваясь и громко выдыхая. Волосы лезут в глаза, волосы намокли, липнут волнами к щекам. Она путешествует по каштановым завиткам, изящно изрезавшим бледную кожу, глядя в заляпанное чьими-то потными пальцами зеркало. Взгляд глаза в глаза с отражением — общение с незнакомкой, с резкими скулами, острым подбородком, почти что белыми губами, взором, как у зверя, потерявшегося в трёх соснах. Когда она успела до этого докатиться? Вода всё льётся и льётся, ну и счета придётся заплатить хозяевам забегаловки… Смотри на себя! Не думай, Гермиона! И она смотрит, тщась отыскать в отражении улыбку восемнадцатилетней девчонки, но в итоге находя лишь всеобъемлющую усталость двадцатисемилетней девушки. Дыхание сбитое, рвётся, будто стежки рубашки, что не подходит по размеру. Когда, скажи, настал тот переломный момент? Гермиона смотрит, не моргая, не разрывая зрительного контакта с незнакомкой. Когда взяла начало цепочка событий, сопроводившая тебя к этому моменту? По спине пробегает холодок, словно позвонки облизывает оголодавшая гончая. Давным-давно или… Вмиг зеркало разлетается на осколки, и Гермиона едва успевает отпрянуть. В стене след, будто от пули, но самого снаряда нет. Стекло хрустит под ногами, и чудится, что она ходит по костям, пятясь назад. Хватает с уцелевшей раковины пистолет, стряхивает с него стеклянную крошку и возвращает оружие за пояс джинсов, прикрывая его полой длинного чёрного пальто. В стене след. Пули нет. Она стремительно покидает уборную. …прямо сейчас? Драко Малфой перекатывает английский пенни на костяшках пальцев, и Гермиона, дверь за спиной которой с грохотом взрыва захлопывается, окидывает это зрелище надменным взглядом. Его треклятая привычка, выученная ею за семнадцать дней — виртуозно вертеть монету пальцами. — Мы опаздываем, — говорит он, закидывая монету в карман тёмного кожаного плаща. — Мы задерживаемся, — поправляет его Гермиона сухо, слыша, как её невысокие каблуки дробью стучат по полу от спешного шага бок о бок с малфоевскими лакированными туфлями. Сейчас она, натягивающая невзрачный платок на голову, как никогда похожа на призрака. На ту, кто привыкла нести беды и ненастья в счастливые семьи, где по вечерам изо дня в день накрывают грандиозные ужины, благодарят бога за пищу и обсуждают планы на грядущую неделю. Она не выбирала стать такой. Просто всё, что могло пойти не так, пошло не так. — Так дела не делаются, Грейнджер, — не унимается Малфой, осматривая невзрачный зал для гостей кафе-тире-гостиницы «Dragonfly», расположенного на окраинах вечернего Лондона. — Ты не в том положении, чтобы диктовать свои условия. Я взял тебя на попечение не для того, чтобы ты за пару недель разрушила выстроенную мною за долгие годы налаженную схему. Я не Поттер, Грейнджер. Ещё одна осечка, и… — Знаю, — ровно проговаривает она, а затем лишённым совестливых нот голосом дополняет: — Прости. — Избавь меня от этого, — всё ещё презирает извинения Малфой. Как типично. Остаток пути они преодолевают в смиренном молчании и усаживаются на потёртый сотнями задниц диван. На приделанном к полу столе в свете тусклой одиночной лампы тенями выделяются бранные слова, выведенные чем-то острым. Официантки мечутся от гостя к гостю, спеша угодить каждому, но на деле не угождают никому: бородатый мужчина бьёт кулаком по стене, с криком приказывая испуганной брюнетке в фартучке обслужить его. Душок пережаренного мяса шлейфом тянется с кухни.

***

Промокшая от дождя одежда до того мерзко облепила тело, что хотелось содрать с себя кожу, чтобы завернуться в неё, как в одеяло. Сидевшая за дальним одиночным столиком Гермиона, дыхание которой постепенно выравнивалось после долгих часов беготни, прижалась к тёплой стене, нагретой веявшим с кухни паром. Казалось, здание случайно выбранной забегаловки было пригодно к сносу. Постояльцы гостиницы, расположенной на верхнем этаже, буйно топали ногами, от чего с потолка валилась штукатурка. Звуки чавканья и биения столовых приборов о тарелки прерывал голос репортёрши, выступавшей в вечерней программе новостей, которую транслировали по грузному телевизору, стоявшему на барной стойке. — Некая группировка, название которой до сих пор остаётся для нас тайной, была предполагаемо замешана в убийстве Джеральда Уотри, нефтяного магната, собиравшегося разместить на востоке от Лондона атомную электростанцию, — говорил объятый помехами телевизионный голосок. — Тело Джеральда Уотри было найдено на окраине города. Преступная группировка снова не изменила своим традициям — на месте инцидента не было замечено ни единой улики, за исключением британской монеты в один пенни. Осенний холод, забежавший в зал кафе сквозь раскрытую посетителем дверь, пробрал ледяными мурашками дрожавшие внутренности. Её колотило изнутри. Что теперь делать? Думай, Гермиона! Думай! Здесь вряд ли станут искать, если уже поняли, что поиски виновной неминуемы. Сперва они обследуют магическую часть Британии, затем примутся за центральные районы Лондона, и только в конце, когда станет ясно, что интеллект беглянки выше наружной температуры воздуха, примутся обходить второсортные заведения. И как ей в таких условиях прикажете искать кого-либо, способного оказать недурную услугу? Гермиона, уровень паранойи в которой зашкаливал, скрытно оглядела лица посетителей, боясь напороться на кого-то, дождевиком прикрывавшего форму Скотленд-Ярда. Её с этим потрёпанным жизнью внешним видом запросто могли принять за бездомную и засадить в каталажку. Она облегчённо выдохнула, не заметив среди посетителей работников правоохранительных органов, но последующий вдох припечатал сердце к рёбрам, ведь исследующий взгляд застопорился на знакомом с детства лице. Отчаявшаяся и потерявшая надежду, Гермиона сквозь стиснутые зубы встала с места и подошла к столику, за которым сидел, читая газету, давний знакомый. — Могу я присесть? Радикально изменившийся за долгие годы Драко Малфой смерил её, обездоленную, взглядом и сквозь колкую полуулыбку проговорил: — Присядь. Судя по всему, в жизни он устроился куда лучше обладательницы насквозь промокших волос, смотревшей на него украдкой, находившейся в глубоких сомнениях. Может ли он знать кого-то, кто поможет? Гермиона была слишком аккуратна, чтобы спрашивать буквально в лоб. Доверие стоило намного больших денег, чем тех, что она при себе имела. Да, Малфой был похож на того, кто мог знать. Баснословное состояние, полученное им по наследству, элегантная одежда, доведённый до идеала внешний вид — всё это создавало образ достатка, беззаботной жизни, но Гермиону словно тряхнуло, когда она взглянула в его серебряные глаза и нашла в них плохо замаскированное нечто, похожее на обитое мрамором одиночество, на подавляющую усталость. Малфой подозвал семенившую с чайничком кофе официантку и попросил её налить согревающего напитка ему и Гермионе, мысленные дебаты в голове которой не прерывались ни на секунду. Длинные узловатые пальчики официантки поставили дымящуюся кружку под нос промокшей девушке. — Пей, — посоветовал Малфой, не притронувшийся к собственной кружке. Гермиона успела сделать один крохотный глоток, когда он спросил следующее мне-почти-неинтересно тоном: — Работаешь на Министерство? — Нет, — отхлебнув ещё немного и почувствовав, как тепло стремительно разлилось внутри, безучастно пробурчала Гермиона. — Я восемь лет жила в Штатах. Вернулась сюда и на данный момент нигде не работаю. — Поттер и Уизли не проявили сострадание? — Мы не общаемся, — помрачнела девушка, в сотый раз повторив себе, что ни при каких условиях не втянет Гарри и Рона в эти… дела. Малфой продолжил притворяться, что читает газету, бросая на Гермиону короткие неразличимые взгляды. — А ты чем занимаешься? — осмелилась спросить она, грея заледеневшие пальцы, обвитые вокруг кружки. Жуткая осенняя гроза бушевала за панорамными окнами, и сучки деревьев, порою врезавшиеся в стекло с некой периодичностью, заставляли посетителей вздрагивать, бурчать под нос о несносной погоде, промочившей ботинки. Однако Гермионе, которой, увы, приходились по нраву буйства стихии, страшно не было. Она пила кофе, ожидая ответа Малфоя. То, как он посмотрел на неё тогда, было похоже молчаливый восторг учёного, решившего уравнение, над которым безрезультатно мучились предки. Малфой словно наладил контакт с инопланетным разумом или зажёг отсыревшую спичку. Свернув газету и убрав её в широкий карман плаща, он сложил локти на стол так, будто собирался вести переговоры. — Грейнджер, я задам тебе два неприличных вопроса, — его мимика нагоняла жути, была полностью непроницаемой, отражающей беспредельное хладнокровие. — Ты умеешь хранить секреты? — Я молчу тише мертвеца, лежащего под крышкой гроба, — сказала она проверенную временем и больную для себя правду. — Как далеко ты готова зайти, чтобы заработать большие деньги? — Предлагаешь мне проституцию? — Нет, — без доли усмешки мотнул он головой. — Тем, кто ищет, не нужно твоё тело, но им весьма помогут твои мозги. Любишь загадки? Ничего не понимавшая, но слегка заинтересованная Гермиона, отхлебнув глоток кофе, проследила за тем, как Малфой достал из кармана плаща один британский пенни и, поставив монету ребром на поверхность стола, закрутил её волчком. Та повертелась две секунды и свалилась плашмя. В ставших невероятно глубокими глазах Гермионы фрагмент за фрагментом собрался пазл, губы раскрылись. — Смотри внимательно, думай усердно, — Малфой с помощью вынутой из кармашка пиджака ручки начёркал строчку на салфетке и оставил импровизационную записку рядом с её чашкой кофе. — Даю тебе один день, — добавил он, оставил официантке чаевые и удалился из заведения. На салфетке было написано: «Б.Сп. 1. 7/3 3/2 9/4 7/20 Там в ночи светят больше семи светильников».

***

Малфой с его чёртовой монеткой, лавирующей между пальцев, саркастично ухмыляется. — И что ты здесь забыла, Грейнджер? — качает он головой, и в раскрытых от полуулыбки губах поблёскивают его нестандартно острые клыки. Гермионе часто кажется, что однажды он вцепится ими в её шею, как иссохший от жажды вампир. Они совершенно точно острее ножа, вылитого из благородной стали. Одно неверное движение, и всё — порез, кровотечение, похоронное бюро. — Ты прекрасно знаешь, что мне нужны деньги, — отчеканивает она давно заученную фразу. Клац. Клац. Клац. Так пенни, словно подвязанный за ниточку, проходит по ногтям Малфоя, не падая. — Я предлагал тебе деньги безвозмездно, но ты не согласилась. Нужно быть поехавшей на голову, чтобы отказаться от такого и, подавившись гордостью, выбрать более сложный путь умывания рук в крови. Клац. — Долго мне ещё ждать?! — вопит яростный мужчина, вписавший ранее кулак в стену. — Мне не нужна твоя милостыня. — Но тебе нужен я, чтобы получить честно заработанные. Клац. Клац. Не думай, Гермиона! — Кофе для восьмого столика готов! — сообщает бармен на весь зал. Когда ты до этого докатилась? Клац! Забавно, прямо как английский пенни. — Бред или реальность? Люди со всего мира продолжают сообщать о необъяснимых происшествиях. Сегодня мы берём интервью у Анжелины Роуз, которая утверждает, что её сын, находящийся в коме, приходит к ней ночью, — твердит телевизионный диктор. Гермиона легонько сжимает голову руками, делая глубокий вздох. Она, копируя движения официантки, явно борющейся с подобной проблемой, пытается избавиться от тычущей иглами в лоб мигрени. По-прежнему ехидный тон Малфоя доносится до неё так, словно она находится в желудке водного чудища, а он пытается докричаться до неё снаружи: — Несладко ты устроилась в жизни, раз вцепилась во врага и пошла на многое, чтобы… — Мы были пьяны, — немедленно перебивает девушка, воспринимая обобщённую фразу за прямую отсылку к прошлой ночи, в быстротечном, как вспышка, течении которой произошло удивительное множество невозможных, как думала она раньше, вещей. — Ах да, вчерашнее… — и снова эти ядовитые клыки. — Алкоголь делает секс только лучше, раскрепощает, выметает из твоей нагруженной головы мысли о том, кто я. — Не напоминай. — Даже не смей соврать мне, что не понравилось. — А я об этом и не говорю. Передвигающийся мышиной украдкой щетинистый мужчина преклонных лет подсаживается за столик, край которого волнительно сжимает пальцами. Его влажная от испарины лысина, полумесяцем огибающая макушку, блестит в свете лампы. — Д-добрый вечер, прошу простить меня за опоздание. Меня зовут Николас Реджи. — Не волнуйтесь, Николас, — Малфой возвращает монетку в карман. — Лучше поздно, чем никогда. — Я уже говорил вам, сэр, в общих красках, что дело… довольно щепетильное. Вам известно о ССОИМР? — Поясните. Воровато оглядываясь, мужчина нахмуривается от исходящих телевизионных помех и просит официантку убавить звук. Он опирается локтями о стол, едва ли не ложась на него грудью, и сбитым шёпотом начинает: — Совершенно Секретный Отдел Инновационных Магических Разработок. В течение долгих лет там велись разработки заклинания, которое должно было позволить волшебникам изменять ход времени. Что-то по типу путешествий в прошлое и будущее, конечно же, исключительно в научных целях. Заклинание в конце концов было изобретено буквально на днях, но, Мерлин… Они думали, что сотворили невозможное, ликовали, отмечали победу над основными законами мира, пока не поняли, что использованное заклинание создало разлом в коре реальности — проход в мир, состоящий из четырёх измерений. Я был одним из них — тех, кто пировал во время чумы. На моих глазах двое коллег взялись за руки и шагнули в тот разлом, знаменуя свой путь началом познания нами других миров. Идиоты… В тот же день началось необратимое. Вы, вероятно, слышали в новостях о людях, которые заснули ночью, но не проснулись утром? Нет, они не в коме. Существа из того мира сквозь разлом проникли в нашу реальность и теперь забирают невинных спящих за собой. Ночью души людей вытягивают из тел и отправляют блуждать в четырёхмерную реальность. Я их так и зову — заблудшие. Пока они бродят там, в реальности им не удастся проснуться. Малфой, отчасти потрясённый обрушенной на него лавиной неправдоподобной информации, заинтересованно приподнимает бровь. — Откуда вам известно о том, как это происходит? — Я сам был одним из них. Помню, как некто вытащил меня, мой разум, из тела в том свихнувшемся месте. Не подумайте, нет, я не сошёл с ума! Вот все данные об исследованиях, — эмоционально признавшись, Николас вынимает из кармана потрёпанные бумаги, протягивает их Малфою, и Гермиона не подаёт виду, что изрядно паникует. — Там, в четвёртом измерении, очень легко заблудиться. Я видел вещи, которые будут до самой смерти сниться мне в кошмарах. Я видел изнанку реальности. Мне повезло отыскать в коридорах событий собственную комнату, увидеть собственное спящее тело и вернуться в него. Так я и очнулся. Другие, блуждающие там, обречены вечно искать собственные спящие тела, чтобы вернуться. Но есть и другой способ очнуться — сказать заблудшему «проснись»! Одна женщина, которая явно знала больше меня, проделала это с одним заблудшим. Не думаю, что она отдавала себе отчёт в том, что говорила. У неё из груди просто вырвалось это «проснись»! Заблудший, услышавший это, растворился в реальности и вернулся в своё тело, но её саму окружили существа, обитающие там, и проделали с ней ужасные нечеловеческие вещи. Проверив подтверждённые печатями документы, Малфой протягивает их Гермионе, и ей не составляет труда притвориться читающей. Она лишь просматривает их мельком, удостоверяясь в правдивости слов Николаса. В сердце разводят пляски черти, когда воспоминания против воли наведываются в голову. Не думай, Гермиона! Сам дьявол появляется на вечеринке, и девушке всерьёз начинает казаться, что ещё секунда, и кипяток, выплеснутый из горящего котла, сварит её изнутри. Дыши. Ещё немного. — Какова ваша просьба? — голос Малфоя возвращает в реальность. — Отправьтесь туда и вызволите заблудших. Так разлом будет навечно запечатан, когда в четвёртом измерении не останется самозванцев. — Вы предлагаете нам способ самоубийства для тех, кого не впечатляет верёвка? — Мы сделаем это, — неожиданно и уверенно встревает Гермиона в разговор. Грозовое небо за окном рассекает разряд молнии, тучи грохочут во власти стихии. Малфой устремляет абразивный, как наждак, взгляд на решительное лицо девушки. — Я видела новости, — бормочет она ему, понимая, что всё повалится крахом, если сейчас же не надавить. — Уймы людей не могут проснуться, будучи заточёнными там из-за нас, волшебников. — Ты в своём уме? — Вы не идёте на самоубийство, господа! — прерывает Николас затравленное гавканье двух спряжённых псов. — Всё просчитано мною до мелочей! Я пять дней не спал, и мне удалось разыскать лазейки. Ваши тела будут погружены в резервуары с зачарованной жидкостью, формула которой сопоставима с формулой заклинания преломления времени. Вы примете зелья, чтобы погрузиться в необходимое состояние полудрёмы. Мы с вами придумаем кодовое слово, после произнесения которого в том мире вы сразу же очнётесь. Я введу вас в контролируемую гибернацию. Вы сохраните рассудок и память, будете знать обо всём, что я рассказал. Умоляю вас, мне не к кому больше обратиться. — Авроры? — уместно замечает Малфой. — Категорически запрещено отдавать документы правительству. Они могут использовать нашу разработку в корыстных целях. Они не поймут, что со дня на день настанет конец света! — Сомнительно. Гермиона, будто молясь, в меру настырно шепчет: — Малфой. — Какой процент безопасности вы гарантируете нам? — спрашивает он у Николаса. — Сто процентов, что вы вернётесь, — доверительно кивает мужчина, на глазах которого сверкают слёзы отчаяния. — Подумайте, сэр, ваше согласие важно для спасения всего мира. Мне рекомендовали вас как лучшего в своём деле. Наступает плотное и неподатливое молчание, словно гранитом материализовавшееся в воздухе. Порезанная трёпом посетителей тишина жижей собирается в ушах, и кровь из них хлынет потоком, если раздастся более громкий звук. Клац. Малфой вновь вертит в пальцах монетку, думая и размышляя, взвешивая все за и против, решая, достаточно ли он ненавидит этот мир, чтобы дать ему погибнуть от чьей-то фатальной ошибки. Клац. Клац. Щёлкает спусковой крючок воображаемого револьвера, приставленного к виску Гермионы, будто её принудили играть в русскую рулетку. — Он пришёл ко мне во сне. Он не может проснуться, — сообщает расспрашиваемая интервьюером женщина в телевизоре. Дзынь! — Заказ на восьмой столик готов! Ещё одно мгновение молчания, и Гермиона оглохнет, отправится получать справку об инвалидности, запишется в какой-нибудь клуб, где ей будут вещать о радостях беззвучной жизни. Возвращая монетку в карман, Малфой померкшим голосом изрекает: — Договорились. Николас расплывается в облегчённой улыбке, жестокая одышка муторного ожидания вырывается из его груди. Гермиона распускает скрещённые под столом пальцы, в успокоении прикрывая глаза. — Пройдёмте наверх, — Николас указывает на скрипучую лестницу, ведущую к номерам гостиницы. — Я всё подготовил. — А если бы мы не согласились? — как бы невзначай спрашивает Гермиона, на гнущихся ногах выбираясь из-за стола. — Утопился бы. Судный день близок.

***

Давно просохшая и утомлённая бессонной ночью, Гермиона зашла в малоизвестный бар под нестандартным названием «32». Запрещая себе думать о том, что будет делать, если загадка окажется неверно понятой ею, она оглядела заполненное остатками пьяных гуляк помещение и сжала салфетку в кулак. — Я знал, что ты разгадаешь шифр, — горделивые нотки проскочили в знакомом низком голосе, ударившем неожиданно в спину. Вот он — лучший вариант из немногих имеющихся. Драко Малфой, которого Гермиона, обернувшись, обнаружила за столиком на двоих, жестом предложил ей присесть. Ноги, разболевшиеся от долгих скитаний, ломило так, что она подсела бы даже к тому бородатому мужчине, фальшиво распевавшему во весь голос современную рок-балладу. Ой-ой. Бармен намекнул охраннику, что посетителю пора бы уже проветриться. — Кадровое агентство в твоей конторе, должно быть, работало без продуха, — не особо довольная тем, что Малфой заставил её убить ночь на разгадывание не самой сложной загадки, Гермиона фыркнула. — Я и есть кадровое агентство, Грейнджер, — в его ухмылке мелькнуло то, что девушке не удалось считать. Какое-то изумление, озарение, деловой восторг. — Головоломка была составлена мною. Ты отлично подходишь на роль напарника, в котором я начал испытывать потребность. — Мне всё о тебе известно, — сказала она, желая хоть как-то усмирить его разыгравшееся чувство собственного превосходства. — Как и мне всё известно о тебе. Гермиона на это лишь мысленно усмехнулась: не мог он ничего о ней узнать. — Последний вопрос, Грейнджер, — Малфой вальяжно откинулся на спинку кресла. — Почему я должен взять тебя на испытательный срок? В рассветном свечении неба, исходившем из окна, обрисовались лёгкие морщинки в уголках глаз Гермионы, образовавшиеся там отнюдь не из-за радостного смеха, о существовании которого она за долгие, кажущиеся бесконечными года почти забыла. — Потому что мне нечего терять, — ответила она. И вечером того же дня оставила в телефонной будке исполненную смысла записку.

***

Давным-давно в «Ежедневном пророке» была размещена разгромная статья о том, что изъявивший желание податься в авроры Драко Малфой — единственный наследник, член семьи, в последний момент перебежавшей на светлую сторону в окутанный туманом забытья день битвы за Хогвартс — был отвергнут. Теперь же известно лишь только то, что Люциус Малфой тронулся умом после скоропостижной кончины жены (писали, что Нарцисса умерла от неизлечимой болезни), а о Драко в газетах раз в год, бывает, проскакивает какая-нибудь бессмысленная строчка. Простым обывателям о нём ничего неизвестно. Драко Малфой, относящийся к жизни с иронией и обладающий непоколебимой волей, принял обоснованный и подкреплённый фактами отказ Министерства предоставить ему возможность исправиться за вызов. Если он, самолично пожелавший исправить ошибки путём хороших деяний, был отправлен на выход с ножом в спине, то к чему печься за это общество, если у него есть все средства, чтобы разрушить систему? Если он волшебник, которому до жути скучно пребывать на этом свете, будучи всеми отвергнутым и обладающим возможностью вдоволь позабавиться, используя магию среди магглов. Так он и стал инициатором всех новостных сводок, где говорится о кражах, убийствах, необъяснимых преступных инцидентах. Нет, он не вносил переполох в Лондон, потакая жажде крови и вожделея мести. Он находил тех, чьи жизни были разрушены так же, как его собственная, и вершил относительное правосудие, за что клиенты платили ему немаленькие суммы, но это было побочной стороной вопроса: в деньгах он никогда не нуждался. Малфой просто-напросто брал жизнь на слабо, дурачил смерть, будто бросая игральные кости на стол и прикидывая, сколь многое он успеет сделать до того, как его, равно использующего и пистолет, и палочку, словят. Он хотел быть пойманным, желал, чтобы кусочки мозаики, оставленные им, были в нужном порядке собраны. Вся его жизнь — азартная игра с поднебесными ставками. Вот так и развлекаются богатые и непризнанные. Наверняка это и стало причиной того, почему Малфой согласился помочь Николасу: ему, как и Гермионе, терять нечего, однако надгробие с эпитафией о том, что захороненный спас мир от конца света, основательно потешит малфоевское самолюбие. Стандартный гостиничный номер скудного класса. Скинув с себя пальто и платок, Гермиона заступает в заполненный пурпурной жидкостью стеклянный резервуар, по очертаниям чем-то похожий не то на ванну, не то на гроб. Плевать. Не думай. Малфой, чей резервуар расположен в непосредственной близости от её, где одежду Гермионы промачивает жидкость, проделывает те же действия. Там глубина по шею, неудобно лежащую на плавном срезе. Мокрыми пальцами она откидывает волосы назад. Решение принято. — Те существа не должны знать о том, что вы находитесь там, понимая, что не спите, — язык отмеряющего комнату шагами Николаса заворачивается в трубочку от тавтологий. — Когда найдёте заблудшего, шепните ему «проснись!» на ухо. Никто не должен слышать, кроме него и вас. По моим подсчётам, там ровно тридцать заблудших. Как только разбудите последнего, скажите кодовое слово. Вернётесь сюда, и портал в тот мир, где не осталось ничего от нашей трёхмерной реальности, закроется. — Какое слово будет кодовым? — сосредоточенно спрашивает Малфой, полностью погружённый в резервуар. Николас, прерывая копошащиеся движения собственных рук в доверху забитом рюкзаке, приподнимает голову и глядит в окно, где розовым неоном светится вывеска с названием заведения. — Стрекоза, — твёрдо слетает с его искусанных губ, а взгляд странными перебежками косится на дверь. Видимо, мужчина вспоминает, закрыл ли он её. Внезапно раздаётся глуховатый шорох биения чего-то о стены. Тихий, будто исходящий из-под полы, удивительно ритмичный, совсем нечёткий. — Буйные нам попались соседи, — горько усмехается Николас, вынимая из рюкзака пару флаконов с розоватым зельем и протягивая их тем, кто обязался выпить всё до последней капли. — Возьмитесь за руки, так вы переместитесь в четвёртое измерение вместе, — просит он, забирая осушенные пузырьки. Пурпурные капли летят на ковролин с ладони Гермионы, вынутой из резервуара и сплетающейся неразрывным замком с ладонью Малфоя. Чувствует ли он, как опрометью стучит её сердце, словно мотылёк, бьющийся о зажжённую лампу в поисках спасения? В каждой жилке развивается горячечная трясучка. Николас ставит стул меж двумя резервуарами, присаживается. — Запомните, что вам нельзя засыпать там, иначе не просто не выберетесь, а отправитесь на тот свет, в пятое измерение. Я видел, как одна из моих коллег — та, которая вошла в разлом одной из первых — уснула. Те существа сожрали её, — громко вздохнул Николас. — Теперь закройте глаза и мысленно, не торопясь, считайте от одного до ста. И на счёт раз необратимое пускается в погоню за Гермионой. Пространство, заполненное пустотой. Здесь в воздухе свищет туманная прохлада. К смутной линии горизонта простирается поле, усыпанное синей, настолько морозной травой, что немеют ноги, не способные сделать ни шагу. И ничего нет. Верх и низ. Синее и белое. Гермиона нащупывает руку Малфоя в своей, сжимает её, и отрешённые взгляды двоих пересекаются. Испуг, таящийся в них, ещё не перешёл в наступление, твердит: «Ждите, ждите и молитесь, дабы не выпустить зверя наружу». Но факел уже вымочен в керосине. Клац. Малфой даже не достаёт монетку, делая шаг. Игра затянулась, так где же пуля? Здесь пахнет азотом, как после дождя. Кислотного — того, который льёт после ядерного взрыва, омывая токсинами разрушенный людскими созданиями мир. Гермиона раз за разом глотает сердце, норовящее выскочить из её груди, стараясь дышать как можно медленнее, чтобы неизвестная концентрация усыпляющего азота почти не поступала в мозг. Трава хрустит, будто стеклянная. На ровной, словно по линейке прочерченной линии горизонта виднеется идеально квадратный силуэт сарайчика, по размерам едва способного вместить в себя человека. Настороженно озираясь по пустынным сине-белым сторонам и не расцепляя рук, они подходят к неизвестному геометрическому строению. Всепоглощающая тишина превращается в исходящий изнутри нескончаемый писк. Ультразвуковой, губительный, с ума сводящий. Азот в лёгких — медленно распространяющаяся инфекция. Ты всё это затеяла, стрекоза. Бегала туда-сюда, а в итоге… Малфой как будто в замедленном воспроизведении тянет пальцы к прямоугольной ручке сарая. Не думай, Гермиона! Не дыши! Дверца с нагнетающим скрипом раскрывается. Умрёшь? За створкой уходят вдаль коридоры, не имеющие конца и края, словно списанные с зеркальных лабиринтов, все желтоватые и ярко освещённые. Да начхать! Как только они перешагивают порог, дверь захлопывается за их спинами, и не нужно обладать выдающимся умом, чтобы понять: она больше не откроется. Всё, мышки в клетке. Призваны блуждать в этом безвыходном лабиринте, надеясь встретить таких же, как они. Иди. Иди. Иди! Флуоресцентные лампы гудят пчелиным роем на потолках, изредка мигают, создавая секундную полутень, в потёмках которой Гермиона ежечасно вздрагивает. — Здесь километры коридоров, как мы их всех найдём? — сглатывая остатки горьковатой влаги с языка, шепчет она неразличимо. Ждёт ответа. Ждёт, что Малфой скажет ей какую-нибудь кичливую ересь. Шутку. Что-то, хоть что-то, вернувшее бы ей ясный ум, но он, вопреки всем ожиданиям, прикладывает указательный палец к губам и движением зрачков указывает на угол, за которым им обнаружено нечто. Человекоподобный обезглавленный силуэт, состоящий из чёрной, закрученной ураганом мелкодисперсной пыли, поворачивается к ним. И скользит по полу, приближаясь к одеревеневшим фигурам. И останавливается перед ними двумя, будто обнюхивая несуществующим носом, будто рассматривая, выискивая эмоцию страха на лице. Но их лица смиренны, пусты. В голове вопят, воют, орут в агонии треклятого страха. Гермиона пьянеет от этого. Она, кажется, слишком далека от самой себя, чтобы урегулировать дыхание и сделать хоть вдох. Хоть вдох. Хоть вдох. Дыши, Гермиона, дыши! Тварь протягивает им жалкое подобие руки, а Гермиона свою уже не чувствует, ведь сжимает пальцы Малфоя так, что наверняка переламывает ему кости. Он потихоньку, как не сразу соображающая сомнамбула, вкладывает руку в протянутую конечность чёрного силуэта, и Гермиона не понимает, не раскрыли ли их ещё, ведь её чёртово предательское сердце стучит оглушительно. В стенах, в лампах, в потолке, в воздухе. Всё бьётся, колотится, содрогается для неё, стискивающей зубы и приказывающей себе быть сильной, когда тварь ведёт Малфоя за руку к возникшей из неоткуда двери. Сама напросилась, стрекоза. Она ощущает, как Малфой большим пальцем незаметно поглаживает тыльную сторону её ладони, успокаивая. Конец. Всё, откачивайте, пока есть кого спасать. Крикните «разряд!» и приложите к груди дефибриллятор. Тварь раскрывает единственную расположенную в коридоре дверь. Даже если она ещё жива. И заводит их внутрь, как двух отбившихся от стаи цыплят. Просто… пожалуйста. Картина реальности искажена, исходит вертикальными переливающимся помехами. Они оказываются в главном зале кафе «Dragonfly», но смотрят с изнанки, словно организаторы, стоящие за кулисами, хихикающие и тычущие пальцами в актёров, которые ничего не подозревают. Однако сейчас, когда самые страшные ожидания оправдываются и Гермиона видит себя, своё настоящее тело, упорно разглагольствующее настоящему телу Малфою о том, что ей под зарез нужны деньги, становится не до смеха. И её, настоящую да продрогшую с мерзопакостного испуга, страшит не возвращение в прошлое, не зазеркалье, а то, что она видит. Тёмные сущности, раскатисто хохоча, вилами закалывают голову Гермионы, которая сидит за столиком и борется с мигренью. Рядом с барной стойкой другая тварь протыкает копьём лоб официантки, которая тихо постанывает, пытаясь вернуться к работе. Мерлин. Они, тёмные силуэты, везде. Разгуливают, обезглавленные, по залу, качают ножками, сидя за свободными столиками. Лоб девушки вопит от боли, порождённой дикими морщинами на нём, рукой она зажимает рот, чтобы не закричать вслух. В голове наперебой воют сирены. Мерлин Всемогущий, нет… Беги. Уйди отсюда. Нет. Ты сойдёшь с ума. Беги. Вилы пронзают голову сидящей Гермионы. Снова. Снова. Обезглавленная тварь танцует чечётку на столе. Девушка глотает слюну. Не двигаться. Не забывать дышать. Не смотреть… Не получается. — Драко…? — прибито зовёт она на вдохе, ибо кажется, что рука в её руке вот-вот испарится. Слыша собственное имя, он наверняка понимает, что ситуация патовая, раз Гермиона, позабыв о прежних убеждениях, вот так просто обращается к нему. И он резко дёргает её за руку, тараном идёт к выходу, надавливает на створку и… Мэнор, не окраина Лондона. Истощённая болезнью Нарцисса Малфой лежит в кровати, с подоткнутым к плечам одеялом и в полумраке, разбавленном горящим пламенем одинокой свечи. Её серые, как пепел, губы бормочут что-то невнятное, смешанное с поверхностным дыханием. Из укрытых волнообразными морщинами глаз вытекают блестящие слёзы. Тварь, нависшая над её лежащим телом, вытягивает из женщины обрывки души, как клоун, вынимающий из кармана длинный ряд разноцветных потоков. Гермионе чудится, что Драко — тот, который рядом с ней прямо сейчас — зовёт Нарциссу. Что-то вроде «мама». Что-то вроде «не смей». Что-то, не способное изменить прошлого, недостаточно всемогущее, чтобы день, случившийся пять лет назад, закончился по-другому. Гермиона успевает среагировать, когда Драко вскидывает в сторону обёрнутой твари пистолет. Хватка настолько слаба и неточна, что девушка с лёгкостью перехватывает оружие, немедленно прячет пистолет за ремнём джинсов и берёт непроницаемое лицо Малфоя в свои ладони. Он бел под стать фарфору и беспросветен, как скопление мглы. Немногословный отголосок эмоции прорезается морщиной на его лбу. Эта линия — молния на грозовом небе. Мгновение остаётся до того, как грянет гром. — Не смотри туда, — без звука, одними губами просит Гермиона. На её глазах откуда-то берутся слёзы, всё плывёт. Она продолжает силой принуждать Малфоя глядеть исключительно на своё лицо. — Мы уйдём через дверь. Только не смотри туда. Возмутительно, как мыльной щёлочью наспех стираются грани, когда от гибели отделяет лишь шторка, по плотности своей мало чем отличающаяся от снятого с листа полупрозрачного слоя зеленоватых клеток. Смотришь сквозь неё, будто взглядом пронизываешь призму, преломляющую солнечные лучи и радужными полосами, как заумным линейным шифром, расписывающую всё самое важное, ценное на бежевых стенах. И шифр, оказывается, чрезвычайно лёгок, да только понимать смыслы радужных полос отказываешься, воротишь подбородком, ибо не верится. Поэтому не думай, Гермиона. Желваки играют на челюсти Малфоя, и что-то находится доверительное в его взгляде, после чего Гермиона отпускает словно вылитое из воска лицо. Следит за ним пару секунд, как за ребёнком, которому неймётся нашкодничать, а затем они оба делают шаг к двери, расположенной неподалёку от постели Нарциссы. Передвигаются двумя заблудшими лунатиками, игнорируя йоту внимания твари, заметившей их. Постойте. Скрип двери. Слишком быстро. Шаг. Дайте же! Хлопок. Дайте же почувствовать…

***

Он был как текила, смешанная с выдержанным французским вином — сперва кружит голову, а потом наступает момент, когда организм находит подвох, и желудок не выдерживает. Пока что Гермиона, лежавшая под лёгким одеялом и бурчавшая что-то бессвязное, разрывалась между двух крайностей. Она всё ещё была достаточно пьяна, находилась в трудно поддающемся контролю состоянии, которое оставило ей горстку здравомыслия, чтобы не сказала лишнего. А разговоры о том, что было до… О Мерлин, она расскажет Малфою обо всём, поминутно распишет, со всем струящимся восторгом поведает ему о временах, когда она ещё была подвластна себе! Как она оказалась здесь, с ним в одной постели? Нет-нет. Разве могла она не оказаться здесь, с ним в одной постели? После всего, что было. После многолетней пустоты, вакуумом поглотившей потерявшую надежду душу, как могла она не стать зависимой от чувства, что было словно трубка откупоренного кислородного баллона, вставленная ей в горло? Казалось, до того момента она и не дышала вовсе. Восемь лет жила на каких-то крохотных пузырьках углекислого газа в крови, неспешно отравлявших тело. Она говорила Малфою, лежавшему рядом, бессмысленные вещи, твердила безостановочно, без умолку, даже не различая, что летело с её губ. Быть может, он давно уснул и не слушал. Вполне возможно. Гермионе было наплевать. Слова били ключом из её уст, словно все года до она преодолела безвольным зомби с завязанным ртом. Словно… Нет, так оно и было! Никаких сравнений! Начать испытывать привязанность к врагу детства мог только идиот, на роль которого она будто прошла профессиональный трёхступенчатый кастинг. Завтра она, может быть, обречёт его на страдания и возненавидит себя за это, потому что иного выхода нет. Всё. Поздно. Лучше бы ты умерла! — Малфой? — позвала его Гермиона спутавшимся от сбитого дыхания голосом. Он приоткрыл глаза, устало и вопросительно глядя на неё в темноте. — У тебя было такое? Момент, когда останавливаешься и с точностью до мгновения вспоминаешь день, час, минуту, в которую следовало умереть, потому что всё хорошее, что ты мог сделать для этого мира, себя исчерпало? Пьяный трёп. Поздно. Это всё пьяный трёп, он ничего не поймёт. Думать надо было раньше. Так ведь бывает, что человек рождается, чтобы тонуть и следом за собой тянуть ко дну приглянувшихся невинных? Лучше бы ты умерла! — Прибереги исповедь для бога, Грейнджер. Оставь его. Шёлк простыней исходил рябью в приглушённом лунном свечении, лившем в окно, словно людскими пальцами поддевавшем штору и набрасывавшемся из мрака. Отцепись. Не любовь, явившаяся без предупреждений, делала их лица непривычно мягкими, а, скорее всего, то, что они оба, как зеркальные отражения, отрицали возможность возникновения любви, используя друг друга в качестве наглядного примера. Уйди! И оба грандиозно врали. — Меня не примут там. Я плохой человек, Малфой. В знак благодарности за то, что он ненадолго позволил тебе почувствовать себя живой. Уйди. Выскользни отсюда тенью. Испарись. Исчезни. Кто тебе дороже, а? … Гермиона? — Тогда я подожду тебя в аду, — сонно усмехнулся Малфой.

***

— Проснись! — невесомым, как одиночный взмах крыльев колибри, шёпотом говорит Гермиона на ухо заблудшему мальчишке лет шести, и он растворяется помехами в картине четырёхмерной реальности. С десяток комнат. С десяток незнакомых обездоленных комнат, кишащих обезглавленными чёрными силуэтами они прошли, чтобы оказаться здесь, в этом простом складском помещении чистейшего оттенка белого. Стены слепят, словно свежий снег, что бликует на солнце. Бродящих здесь заблудших около двадцати семи. Все, как один, заточили себя в наименее отвратном временном отрезке светлых тонов. Калачиком свёрнутые у стен, качаются, приобнимая колени. Просятся домой и взрослые, и дети. Мантрой скользит с их языков: «Дом… Дом… Дом…». Сонливость, пробуждённая переизбытком вдыхаемого азотного воздуха, накатывает неизбежно, неминуемо, защемляет воспалённые глаза, которые усилиями воли держатся раскрытыми. Тёмные пылевые силуэты, обитающие здесь, скользят по полу, скрываются в дверях, образовывающихся по приказу вскинутых костлявых рук. Поднимаясь с коленей, Гермиона осматривает помещение на наличие в нём особо скрытных заблудших и, никого не обнаружив, с невозмутимым видом двигается к Малфою, пробуждающему последнего оставшегося здесь заблудшего. — Осталось найти троих, — обозначает он, неприметно нагибаясь к девушке, и по тусклому взгляду видно, что сонливость душит Малфоя не меньше. Николас… Откуда было знать ему о том, что местность усыпляет? Он ведь бродил здесь спящим, мог только видеть, считывать, догадываться, но никогда не знать наверняка. Тогда зачем ты привела его сюда? Гермиона виновато закусывает губу, клоня голову в пол, когда они с Малфоем следуют за тёмным силуэтом, чтобы прошмыгнуть за тварью в дверь. Он не узнает, всё обойдётся. Веки тяжелеют, словно к ресницам привязали ниточки, за которые тянут. А если… Шаг, и порог тускнеет, и дверь за спиной — неясная тушёвка на стене. Нет, не думай! Путь назад отрезан. В резервуарах плещется пурпурная вода, а за окном в ночи мерцает розовый неон. Они здесь — в изнанке роковых минут. Не может быть… Тварь, сотворённая из мрака, помехами переходящего в человеческий образ Николаса Реджи, проводит Драко и Гермиону из прошлого к стеклянным резервуарам. Стойте! Платок и пальто летят на кресло, нога шагает в зачарованную воду. О, нет… И всё под пристальным надзором твари, притворяющейся Николасом. — Грейнджер? — достигает слуха Гермионы обречённый, наполненный скользкостью положения вопрос и режет барабанные перепонки. Они преданы, филигранно обмануты существом из четвёртого измерения. Гермиона, ты осознаёшь, что это значит? Настоящий Николас Реджи никогда не просыпался. Свищет сквозняком в затылке, округлые глаза, затопленные ужасом осознания, не смеют сомкнуться. И волосы дыбом встают, когда два тела — живых тела — ложатся в резервуар, откуда не… Давится. Гермиона давится слезами, которым не даёт воли выкарабкаться наружу. Поздно. Они паразитируют, поедают изнутри, колючей проволокой завязываются на шее. — Оно не даст нам проснуться, — сквозь колотящую дрожь в груди вырывается вердикт. — Оно потопит нас. — Почему тогда сразу не убило? — касается тот, кого она предала, занемевшего плеча. — М-мы… не возвращали заблудших к жизни, они не находили свои тела. Мы убивали их! Мы показывали слепым тварям, кого нужно забирать! Тварь в образе Николаса поглядывает на неё, буйную, с искривлёнными губами, глотающую слёзы. Не на долбанный замок двери! На них, на ту, которая была обманута самой собою. Которая никого на самом деле не спасла, похоронила надежду на искупление в пурпурном стеклянном резервуаре, с измокшими волосами, которые станут сухими лишь где-то в морге примерно через пару часов после того, как губы — те, которые сейчас покусаны в кровь, — произнесут кодовое слово «стрекоза». Несбыточные надежды погибают, отправляются на судебное вскрытие. Это ты, твоя вина! И прошлое, фатальное и сокрушённое, предстаёт перед Гермионой во всей своей красе. Ты последняя, кто знает! Сжимаются кулаки, ноги косятся. Оно выбрало тебя! — Нет! — вопит чей-то голос с надрывом. Объятый удушьем и паникой, отрицанием и мольбой. Как чудится, её собственный, но… Кулаки врезаются в стену, бьются, стучась и немея, в неестественном рокоте отдаваясь эхом. Услышьте! — Буйные нам попались соседи, — усмехается тварь. Не слышат… — Нет! Не ложитесь! Встаньте! — колени врезаются в пол, из глаз брызжут слёзы. Она разорвёт на куски Малфоя, сдерживающего её разъярённое тело, не дающего ей подползти ближе. — Нет! Нет! Нет! Это ловушка! Клац. Клац. Где же монетка? Убейте её за эти слёзы! — Грейнджер! — пылкий и палящий тон, как разгорячённый ёрзающими коленями напольный ковролин, возникает в оглушительной мысленной пустоте. — Это я виновата, Драко! — всё ещё пытается выбраться девушка, но руки, обвивающие её бьющееся словно в агонии тело со спины, оказываются сильнее, настырнее. — Это моя вина! — Ты не могла знать! — вопит Малфой, пытаясь достучаться до неё, но Гермиона и сама понятия не имеет, где себя искать, просто обмякая пластичной глиной в его руках и чувствуя жар слёз, потоком выливающихся из глаз. Тварь в обличье Николаса приказывает: — Теперь закройте глаза и мысленно, не торопясь, считайте от одного до ста. Раз… Настаёт момент, когда нужно остановиться и отдышаться, не то воздух, стремительно входящий в лёгкие, пронзит грудь, как смертельной отравой спрыснутое копьё. Два… — Нет, ты не понимаешь, ты не знаешь… Я… Мерлин… — вертит головой Гермиона, словно её компульсивное телесное отрицание способно что-то исправить. Три… — Говори, Грейнджер. Четыре… — Немедленно расскажи мне. Пять… — Что ты знаешь? — шёпот чересчур лёгок, чтобы она его расслышала. Застывшие в глазах моменты разжигают пламя, затравленно воспроизводятся вновь и вновь. Он вернул ей страсть к жизни. Как могла она предать его? Он возненавидит её, и ничего не останется, за исключением нескольких минут до смерти. Последние мгновения здесь Гермиона проведёт, будучи самым ужасным человеком из всех тех, кем могла стать. Потеряет то невозможное, ставшее явью. То, чего она никогда не ожидала получить, обернувшееся для неё самым дорогим. Это старо как мир. Это банально и однотипно, как детская считалочка, принцип работы которой лишь кажется необъяснимым впечатлительному ребёнку. И все мы, оказывается, дети, когда в упор не замечаем очевидного, желая быть обманутыми. Стремясь к тому, чтобы удивиться вынутому из цилиндра кролику, притворяясь, что в шляпе нет потайного дна. Обманывая себя тем, что не существует законов бытия, расписывающих причины всего, даже самого необъяснимого, прозрачными чернилами, линиями на наших ладонях. — Нет! — резко вскрикивает Гермиона, дёргаясь и вырываясь из рук Малфоя, вскакивая на ноги и не ощущая его пальцы, оковами сцепляющие предплечье. Состояние неконтролируемого аффекта несёт её в раскрывающуюся дверь, за которой… Уборная забегаловки. Струя ледяной воды льётся из ржавого крана. Гермиона из прошлого стоит, упираясь руками в края раковины, глядя в зеркало, и та, которая ныне смотрит в её затылок, заводит руку под пояс джинсов. Средняя скорость полёта пули достигает ста метров в секунду — лишь на двадцать процентов медленнее скорости мысли. Происходит аномальное явление. Две данности меняются значениями, и Гермиона выпускает пулю в голову себе из прошлого быстрее, чем успевает сообразить, что… Хрясь! Зеркало разлетается на осколки, что россыпью валятся на зашарпанную плитку пола. Та, чью голову Гермиона вожделела прострелить, чтобы Драко нашёл её мёртвое тело и немедленно убрался из заведения, отшатывается от раковины, суёт пистолет за пояс джинсов и покидает уборную. — Грейнджер, какого хера ты творишь? — Малфой выбивает оружие из ослабших пальцев. — Какого хера, я тебя спрашиваю?! Добегалась, стрекоза! Гермиона обнаруживает себя прижатой к стене, неспособной сделать ни движения. Азот обитает в лёгких, совсем не чувствуется. Малфой смотрит на неё так, словно в действительности убьёт за неудавшееся покушение. Сию секунду. Клац, и всё — щёлкнет спусковой крючок. Водолазку окрасит алым. Ты проиграла. Настырный серебряный взгляд клещами вынимает признание из отёкшего женского горла. Гермиона бессвязно, неровно, наспех твердит, будто вот-вот извергнется вулкан, и её уже задевает летящими обломками: — Ни в каких Штатах я не была, все восемь лет работала на ССОИМР. После окончания Хогвартса со мной связались волшебники, которые предложили работу в одном из секретных отделений Министерства. Сказали, что я та, кто им нужен. Процесс приёма длился месяц. И весь тот месяц, пока мне основательно промывали мозги, было не рекомендовано общаться с близкими. Они пророчили, что мне удастся внести внушительный вклад в развитие магических наук, и на фоне того, какие важные разработки мне описывали, перспектива стереть себя из жизней родственников и друзей казалась терпимой. Я была идиоткой. Полной идиоткой, Драко! Подписала документы о неразглашении и просто испарилась из жизней остальных: друзей, родителей — всех, думая, что приносила жертву во благо лучшего будущего для магической Англии. А потом оказалось, что никаким боком то секретное отделение Министерству не принадлежит, и, более того, является запрещённым. Меня обманули, но метаться было уже поздно. Пошла бы в Министерство, и в лучшем случае меня отправили бы в Азкабан на пожизненное, а в худшем… ну, ты понимаешь. Я восемь лет жила в чёртовых подвалах под землёй, не имея возможности выйти наружу. Была обязана ежедневно вести исследования, не то накажут Круциатусом. И бежать я пыталась, но все попытки были тщетны и жестоко карались. Я ненавижу себя, Драко. Ненавижу за то, что была слишком слаба, чтобы наложить на себя руки. Ненавижу за то, что сдалась на пятый год работы там. Что просто покорно выполняла свои обязанности. Лучше бы меня убили, потому что… это я создала заклинание для перемещения во времени. Это была я! Мне неизвестно как, но спустя пару минут после того, как Кэтрин и Оскар шагнули в разлом, авроры штурмом накрыли всё предприятие. Всех, кто не успел отойти от разлома, затянуло внутрь гравитацией. Запрет на трансгрессию был снят аврорами. Николас забрал данные об исследованиях, и мы с ним сбежали вместе. Трансгрессировав в Лондон, мы с ним договорились, что он займётся разработкой формулы, которая позволит попасть в то измерение, чтобы вызволить оттуда наших коллег. Мы общались с ним с помощью записок, которые оставляли в обговорённой телефонной будке. В то время, пока Николас занимался разработкой усовершенствованной формулы, я должна была найти волшебника, который никак не связан с Министерством, и предложить ему помочь со спасением мира, который я сама угробила. Я была единственной, кто наизусть знал формулу основного заклинания, все мельчайшие нюансы, а ещё я была амёбой, восемь лет слоняющейся туда-сюда по подвалам. Мне было не под силу справиться одной. Никто не помог бы, если бы что-то пошло не так, и последняя надежда на спасение мира была бы утеряна. Прости, я… Я не хотела, чтобы так получилось. Я не хотела, чтобы ты страдал из-за меня, Драко… Я совершила чёртову дюжину ошибок. Я так хотела помочь… Все решения были неверными. Прошу, прости меня… Дорожки слёз незыблемо застывают на щеках: Гермиона выдохлась. Зеленоватое свечение уборной делает её кожу серой, лишённой красок и будто забальзамированной. Вот и всё. Вот он и знает. Но камень прежних гложущих недосказанностей продолжает давить на сердце обрушенным куском арматуры. Орган не бьётся, ждёт. Глаза закрыты, обведены ободком слипшихся от влаги ресниц. Только не усни… Только не усни! Малфою хватает десяти секунд, чтобы переварить сказанное. Не отнять свои руки, прижимающие к стене, не окатить бранным матом, а попросту уравновешенно спросить: — Почему Николас не мог отправиться сюда, если ты одна обладаешь важной информацией? Сейчас ей бы очень помогла его хладнокровная рациональность. — Если бы не я, ничего не было бы, — горло режет от сухого глотка. — Вина на мне, а Николас просто решился помочь. Я не позволила бы ему идти разгребать последствия совершённых мною ошибок. — Ну конечно, — горько усмехается Малфой. — Подрать бы твоё долбанное гриффиндорское благородство. И настигает тишина — взрывоопасная, как натянутая леска, которая при мановении ветра подожжёт нить шашки динамита. Гермиона боязливо приоткрывает веки, из-под навеса блестящих ресниц глядя на неподвластное её пониманию и по-прежнему острое, точно вынутое из предохраняющий кобуры лезвие, лицо Драко. И отражает оно резко, точно, до того правдиво, что Гермиона видит в Малфое саму себя. И ей хочется приложить его впалую щеку к своей шее, что оставить на сонной артерии ровный порез, пустить хлещущий поток крови наружу, положить безумию конец. Избавиться бы от этого, но карты сыграны. Пожинай плоды и, главное, не спи! — Ты… злишься на меня? — аккуратно спрашивает она. Как бы к собственному удивлению, он изумлённо приподнимает брови и отнимает руки от прижатой к стене девушки, разводит их в стороны, с укором глядя на неё: — Нет, мне хочется хорошенько отшлёпать тебя за то, что не сказала раньше. Деньги ей были нужны… — Ты бы не согласился, — упёрто кивает она собственной озвученной мысли, за что получает сомнительную награду в виде отточено-малфоевского острого взгляда. Как может он сейчас делать вид, что у них обоих мозги не расплываются кашицей от усиливающейся сонливости, чешущей затылок? А вдруг где-то в лабиринтах уборной прячется обезглавленная тварь, облизывающая несуществующие клыки при мысли о том, что вскоре ей доведётся полакомиться двумя, позабывшими об опасности? И Гермиона совершает открытие, понимая, что ей — настоящей ей — плевать. Впервые за долгие годы она дышит полной грудью, словно вручную выкидывая камень с сердца. И оно бьётся прерывисто, будто боясь, что ритм снова будет остановлен страшным секретом. Невероятно… Скоро умирать, а она чувствует себя живой. Видит смысл в том, чтобы вцепиться в жизнь, которой настала пора покинуть её. Малфой выглядит так, как будто тотчас зачитает информативную лекцию, откроет ей тайну мироздания. Подходит, безнадёжно качая головой, вполголоса говорит: — Ты ещё не поняла, да? Мы одинаковые, Грейнджер. Мы — грёбаный брак производства, два заблудших идиота. Хотели созидать, но у судьбы были другие планы, — и снова в его глазах гнездится молчаливый восторг, списанный с первой их встречи в безымянном кафе. — Не вини себя в том, чего уже не можешь изменить. Когда моя мать умирала, я был в Лондоне, пьяный и обо всём забывший. Когда поехавшего головой отца поместили в Мунго на длительную терапию, я обсуждал с заказчиком убийство. Ни в тот, ни в другой раз не знал ни о матери, ни об отце, который с тех пор меня возненавидел. — И как ты себя чувствовал? — Во второй раз бьёт больнее, чем в первый, — иронично, без доли сожаления хмыкает он и берётся пальцами за подбородок Гермионы, приподнимая его. — А теперь скажи, как мог я, презирающий каждый день своей жизни, отказать тебе в помощи? М, Грейнджер? Когда ты впервые подошла ко мне в той забегаловке, я понял, что ты и есть весь чёртов смысл. То, ради чего я дожил до этого дня. Я восемь лет ждал того момента. Знаешь, что сподвигло меня отправиться сюда? Я увидел это в твоих глазах. Ты жаждала спасти заблудших точно так же, как я жаждал найти то, чем по итогу оказалась ты. Я понимаю, каково тебе, Грейнджер. Гермиона ошарашено хлопает глазами. Приторность признания, ещё не покинувшая её, нугой застывает в сосудах. Убьёт, не пропустит кровь… Не важно, зато, чёрт возьми, сладко будет погибать. Закрыть глаза и… Драко накрывает её губы своими прежде, чем она успевает сообразить, с какой целью он вообще наклоняется. Его беззастенчивый язык проникает в раскрытый рот Гермионы сразу же, без неуверенных неказистых мазков и всяких сомнений. Будто у него есть лишь секунда, чтобы выжать из неё максимум. И Драко скорее шагнёт с обрыва, чем упустит эту возможность. Он целует её смело, требовательно, отчасти жестоко, пальцами одной руки поддерживая подбородок девушки и не брезгуя глотать слюну, слизанную с её нёба. Делая это чертовски умело. К собственному удивлению, Гермиона смыкает руки на его затылке не для того, чтобы расцарапать ногтями кожу. Остатки слёз размазываются по её щекам, когда она притягивает Малфоя ближе, нисколько не осознавая происходящего. Отключается какая-то часть её мозга, отвечающая за предусмотрительность. Та, которая в этот самый момент должна твердить, что нельзя прямо сейчас, прямо здесь позволять кому-либо туманить рассудок и покусывать, оттягивая, губы. Решения за девушку принимает токсичная смесь глюкозы и адреналина в крови. Не голова, для которой поцелуй с Малфоем является частью сна, после которого просыпаешься в мокром белье, пропитанном холодным потом. Она не смогла бы отстраниться, даже если бы это было вернейшим решением в её жизни. Этот поцелуй, он как маньяк, выскочивший из безлюдного переулка с ножом — грянул неожиданно, не оставив ни шанса спастись. С мокрым звуком разрывая поцелуй и выпуская губы Гермионы из своих, Малфой окидывает её налившееся цветом лицо оценивающим взглядом. Не находя в нём ничего, что его не устроило бы, он освобождает её подбородок от своих пальцев и говорит с той непоколебимой уверенностью, оспаривать которую просто-напросто опасно: — Мы идём искать спальню настоящего Николаса. Он должен знать, как нам выбраться отсюда и изолировать четвёртое измерение от трёхмерной реальности. — Постой, то есть… — Да, — сжимая руку Гермионы и шагая за дверь, в неизвестность, соглашается он. — Именно мы вытянули его из тела в прошлом и сделали заблудшим. Но иного выхода для спасения мира я не вижу. Сотни метров помещений простираются пред ними, пребывающими в нешуточной спешке, бегущими от жажды сна, равномерно усиливающейся при каждом сделанном вздохе. Идут на ощупь, сжимая руки друг друга, будто сигналами проверяя, будет ли следующий шаг сделан ровно и не накренится ли тело, поддавшееся усыпляющему влиянию азота. Даже не выясняя, смерть ли дышит могильным холодом в загривок, ибо присутствие её, костлявой, рассеивается ознобом по коже. И Гермионе, раз от раза наблюдающей за тем, как тёмные силуэты хихикают, дёргают одеяло спящего в кровати ребёнка, больше не страшна перспектива стать обглоданной, порванной, обернуться треснувшим сувениром с укрытой пылью полки. Потому что она не уснёт сегодня. Не уснёт сейчас. Не поддастся этому безжалостному сну, выше приподняв голову и зайдя в дверь, доселе неисследованную. Вдохнув глубже и осудив себя за это. Веря в то, что за створкой окажется Николас. На этот раз точно. Она не может ошибаться. Отныне ей запрещено ошибаться. Потому что теперь ей есть что терять. И это что-то — отнюдь не человечество. Маленькая комнатка пять на пять метров, арендованная за гроши, но Гермиона восторгается так, словно заходит в триумфальный зал. Николас, её коллега Николас спит мирным сном в приставленной к замурованному окну кровати! Десятки минут попыток оправдывают себя. Драко берёт мужчину за плечи, легонько трясёт, и в сумрачных очертаниях спальни из тела Николаса поднимается исходящая слабым светом… наверное, душа. Перепуганная и растерянная, гулом кричащая от страха происходящего. Вырывается, бешеным зверьком прибивается к стене, мечась и руками отбиваясь от воздуха. — О Мерлин! — вопит Николас во всё горло, хватается за дверную ручку и… — Нет, не выходите за дверь! — бьётся резкое предупреждение Малфоя о створку, в которую он успевает вцепиться за миг до того, как та была обязана захлопнуться. Какой-то обитый зелёными узорчатыми обоями коридор. Мигают свисающие лампы. Николас прижимается спиной к стене, с испугу сворачиваясь калачиком. — Ч-что происходит?! — Вы узнаёте меня? — Гермиона падает перед ним на колени, чтобы достучаться. Время. Время. Время. — Д-да, Гермиона, да… — Сейчас вы в четвёртом измерении, — льются с её уст слова, которые непросвещённый сочтёт за бред. Забирайте в лечебницу! — У меня получилось найти напарника и попасть сюда, видите? Вы узнали, как закрыть разлом? — Гермиона, о Мерлин… — мужчина накрывает трясущимися пальцами глаза, собираясь с мыслями. — Найди отрезок времени, когда разлом был создан тобою, и используй инверсионное заклинание, вычерти в воздухе зеркальную руну. После этого во всех из реальностей, где ты создаёшь разлом, твоя версия из четвёртого измерения будет препятствовать этому, и ход событий переменится, четвёртое измерение никогда не проникнет в наше. Клац. В её мозге теперь какая-то своя монетка. Неидеальная, со сколом, давно вышедшая из оборота, припрятанная на особый случай. Сейчас завертится волчком. Да-да, вот только девушка сживётся с мыслью, что в той реальности Драко никогда не будет встречен ею. — А… а мы? — растерянно спрашивает она у Николаса. — Ты ничего не вспомнишь. Вернёшься в тот день, когда разлом не открылся. Формулы не будет. Всех этих событий, происходящих сейчас, не будет. Запомнила? — Да… И прибито глядит в стену, умоляя себя забыть. Ты ничего не вспомнишь. Корни волос норовят выскользнуть из кожи — до того сильно Гермиона сжимает голову руками. Ничего не произойдёт. А сердце сжимается, готовясь к тому, что вновь будет придавлено навсегда. Ради человечества, Гермиона. Малфой оказывается прав: во-второй раз бьёт больнее. Иди и делай, что должна. Монетка больше не пронесётся по его пальцам. Не думай… — Где он? — поднимается с колен девушка, не находя сжавшегося в комок Николаса. — Отправился искать свою спальню, — Малфой берёт её за руку и ведёт за собой. — И ты так просто позволил ему? — Да. Мы уже знаем, что спальню он не найдёт. Времени мало. Осталось отыскать лабораторию, чтобы изменить цепочку событий и не дать никому умереть. — Очень спать хочется… — голос-то скачет, выдаёт Гермиону с потрохами. — Знаю, — но тон Драко ровнее пустынной местности. Он всё ещё думает, что ей дорого человечество? — Осталось немного, идём. Пусть думает дальше. Пусть. Пусть. Пусть будет убеждён в этом, если так менее больно делать шаги, понимая, к чему они ведут. Не так и дорого, не так и ценно — две упущенные жизни в обмен на семь миллиардов тех, у кого ещё есть шанс. И сонливость мутит настолько свирепо, что сил на страдания об упускаемом не остаётся. Теперь они в действительности две сомнамбулы, перемещающиеся из коридора в коридор, заблудшие и обречённые. Находят то, что Гермиона мечтала не найти. Вон она, там, в углу, радуется верно выведенной на пергаменте руне, одетая в белейший халат среди не менее белых стен. От притворной улыбки девушки из прошлого желудок сворачивается, накатывает тошнота. Она ведь даже не знала… Потеряла надежду узнать, что улыбаться можно искренне. Хочется сорвать с её исхудалого лица улыбку, так неподходящую всему тому, что грянет через несколько минут. — Вот оно… — выдыхает Гермиона, опираясь рукой о стену, чтобы не упасть и сдержаться на гнущихся ногах. Девушка из прошлого уходит в просматриваемую и прикрытую резиновыми полосами комнатку. Три минуты или около того остаётся до необратимого. — Готовься, — звенит невесомый приговор Драко на ухо. Давай, Гермиона, ещё чуть-чуть. Начхать, что больно, что нутро уплетает плотоядная моль. Пальцы обвивают основание палочки, но не находится в мышцах сил, чтобы вскинуть руку… Враньё! Она не может это сделать. Кусок пластмассы, неподвластный склейке. Кукла с износившимися шарнирами, помнящая о давящей пустоте в груди. Управляемая марионетка, желающая лишь побыть живой. Подними палочку! Гермиона стискивает зубы, противясь самой себе. Время. Время ещё осталось. Ещё немного оттянуть бы, совсем слегка… Пожалуйста. — Грейнджер? — полуприкрытый взгляд Малфоя касается её дрожащих ресниц. — Осталось около двух минут до того, как я создам временной разлом, — живо цепляясь пальцами за стену, шепчет Гермиона. Гравитация здесь, кажется, немыслимо сильна. Клонит и клонит к полу. Не смей засыпать. — Если события пойдут другим чередом, то, получается, мы никогда не встретимся. — Ты не вспомнишь, — опираясь плечом о ту же стену и почти что ложась на неё, говорит Малфой нечётко. «Ты не вспомнишь» — бьёт в сердце уколом фехтовальщика. Нет брони на нём защитной, маски из перекрёстного плетения лески. И судьи не замечают, что идёт нечестная борьба. Гермиона ведь даже шпаги в руках не держит. Смотрит, как лишённая сна реальность плывёт в глазах, кажется придуманной детской сказкой с неправильным, до чёртиков ложным концом. — Но мне больно расставаться сейчас, в этом витке событий, — произносят невнятно губы девушки. — Не такими уж и пьяными мы были… — Грейнджер, — подчёркнуто хриплый голос доносится до неё. Рука Драко ложится на талию, тянет опереться о стену рядом с ним, борясь с тянущим к полу грузом, лежащим на плечах. Не спи. Не дыши. Не скатиться бы… Не закрывай глаза. Вниз. Смотри — там, в серебре, так много смысла. Минута остаётся крохотной песчинкой в их руках. Как бы не потерять, да только слишком мала та пылинка, оставшаяся наедине с собой среди опустевшего океанического прибрежья. Словно сквозь шум прибоя, Гермиона слышит: — Я буду инициатором каждого ночного шороха в твоей спальне. Буду монстром, живущим под твоей кроватью. Буду скрипеть половицами в коридоре и скидывать кружку со стола. Я буду отголоском каждой твоей мысли. Буду тенью, беспрерывно следующей за тобой. Буду чудищем, стоящим в углу твоей комнаты в темноте. В отражении глаз Драко она видит своё непонимающее лицо. — Откуда…? — Ты рассказала мне вчера, когда мы засыпали. Про то, чего боялась в детстве. Да, точно… Тот словесный поток, которым она его напоила. Выходит, всё-таки не спал. И Гермиона улыбается своей наивности, своей вчерашней ребяческой разговорчивости, вкладывая в это, по обычаю, мимическое выражение счастья нотки прощания. Подумать только, а она ведь жила по-настоящему. Интересно, успела ли рассказать Драко о звучно поющем скворце, неизменно снящемся ей из года в год? О том, который с кровью на перьях. О сострадании, которое к нему испытываешь, понимая, что проникновеннее поёт та птица, в крыле которой засел шип розы, ведь в пении её сливаются боль и непреодолимая тяга к жизни. Она знает, что поёт в последний раз, и потому ода, предопределяющая её скорую кончину, красивее всех, что поют те, чьи крылья целы. Удивительно, а что если Драко и есть та птица? — Я всегда буду рядом. Там, где ты никогда не увидишь, — смыкая пальцы на ладони Гермионы, обвивающей основание палочки, он помогает ей поднять руку. Жизнь чудовищно прекрасна за мгновение до смерти. Полна всего, чего не доставало, что было упущено. И пустота в душе — тоже смерть. И существование без цели — смерть. Теперь оба они — птицы с шипом розы в крыле, два нашедших искупление злодея. Гермиона смотрит в глаза Драко напоследок и с трудом отворачивается, прощаясь со взглядом, в котором кораблём шла ко дну. Если грядёт конец, то она его любит. Всё равно забудет об этом через мгновение-другое. Но где-то внутри ведь должна остаться какая-нибудь строчка о том, что однажды она полюбила? Что способна любить. Кивая мыслям из своей головы, Гермиона вычерчивает в воздухе инверсивную руну в то время, как Гермиона из прошлого начинает выводить свою, изначальную. Драко тяжело выдыхает ей на ухо. И в этот миг они прикрывают глаза в блаженном успокоении и неизведанном, как глубины океана, ожидании. Свистящий шёпот блестящей на солнце листвы гуляет вдоль дороги. Плед покрывает мокрые плечи, с волос, сбившихся во влажные кудри, капает пурпурная вода. Клац. Монетка бегает по пальцам Драко, задевая ногти. Они сидят, свесив ноги, в раскрытом кузове машины скорой помощи, в тени масштабных, как две кулисы, распахнутых дверей. — Я всё равно не до конца понимаю, что произошло, — хмурит Гермиона брови, теребя уголок пледа. Блики солнца золотыми пятиугольниками пляшут в её оживлённо моргающих глазах. — Почему мы очнулись? Почему мы всё помним? Кто вызвал спасательные службы? Закрыли ли мы разлом? Клац. Клац. Клац. Как же она скучала по этому звуку. — Есть одна теория, предполагающая, что если некто вернётся в прошлое и убьёт своего родителя, то этот некто не исчезнет, — задумчиво объясняет Драко. — Вселенная разделится на две ветки событий: ту, в которой он убил родителя, и ту, где родитель остался жив. И в первом случае так выйдет, что убийца просто забрёл в чужую вселенную, где его не существует. Из памяти всё никак не выходит вид исхудалой женщины в белом медицинском халате, поднявшей их из резервуаров и в гордом одиночестве сопроводившей к машине скорой помощи. Её длинные пальцы, холодные и мокрые от воды руки, выпирающие ключицы, рисовавшиеся при волнительных вздохах. — И каково же объяснение той ветви вселенной, где сейчас находимся мы? — Учитывая, что разлом не был создан тобою, то могу предположить, что тебе удалось выбраться из ССОИМР, — качает Драко головой, а затем говорит с ярко выраженным незамысловатым сарказмом: — Потом мы встретились и поняли, что обожаем принимать пурпурные ванны в затхлых гостиничных номерах. — Так репортёрам и скажем? — устало усмехается Гермиона. — Слово в слово, — соглашается он и незамедлительно меняется в лице, в котором росчерками, словно карандашными набросками, чертится серьёзность. — Лучше не думай об этом, Грейнджер. Сейчас мы здесь, и это самое главное. Драко сжимает пенни в кулак, клацающий звук прекращается. Он кладёт монету на ребро и закручивает её волчком, прямо как в тот раз. В первый раз. И следит за пенни, словно в округлом кусочке металла скоплено непозволительно много смысла. Но монета, чертовка, не падает. Крутится. Гермиона утопает в созерцании данного явления, не замечает, как Драко спрыгивает на асфальт, проходит, оглядывается… Замирает. Пять секунд. Монетка верится волчком, нагоняя скорости, не останавливаясь, не падая плашмя. Пятнадцать секунд. Вертится, не падает. Почему монета не падает? Гермиона не дышит, заворожённо глядя на сие зрелище. Не может быть. Нет. Малфой, спрыгнувший на асфальт, продолжает смотреть на то, что остаётся вне поля зрения девушки. Знакомые здания, линией растянувшиеся вдоль дороги. Где она видела их, завёрнутых ныне в закатный рыжеватый фатин? — Драко? — зовёт Гермиона его, не оборачивающегося. Монетка вертится. Вертится. Вертится. — Не смотри сюда, — просит он вибрирующим, точно порванная струна, голосом. — Закрой глаза, Гермиона. Просто закрой глаза, хорошо? Вертится. Вертится. Вертится без конца. Скидывая с себя плед, Гермиона спрыгивает, и в тот момент, пока Драко ещё не прижимает к себе крепко-накрепко её рывком дёрнувшееся тело, девушке удаётся разглядеть неоновую вывеску «Dragonfly», полицейскую машину и карету скорой помощи, в которую на носилках загружают два запакованных в мешки для трупов тела.