Вольная птица

Байлинь, как птица на необъятном небосводе, — парит то тут, то там, не ведая преград. Хунча готов поклясться, что белое пао с аккуратным рисунком журавлей, всегда небрежно накинутое на чужие плечи, превращается в крылья, стоит только ветру подуть. Юноша одет просто, не учитывая белого пао с рисунком, — черное ханьфу по колено с узкими рукавами, заправленными в кожаные наручи на шнурке, с таким же поясом, подчеркивающим гибкую талию, а из-под ханьфу выглядывает ворот шерстяной блузы. Впрочем, есть ещё серебряное украшение на шее, что тоньше нити — пока не присмотришься, не заметишь. Хунча понимает, что это украшение прямо как сам Байлинь — внешне словно орхидея на морозе, а на деле любому мечу будет сложно его сломать. Он и внешне на птицу похож. Возможно, на орла или кого-то родного? Его черные волосы вечно растрепаны, и Хунче кажется, что у Байлиня хохолок или рожки на затылке, а косички, прячущиеся на висках, как будто никогда не расплетали. Иногда Хунче хочется подойти к этой вольной птице и спросить его насчет косичек, но мужчина понимает, что ответа не дождется. Возможно, потому что Байлинь гонит его от себя, как прокаженного, возможно, потому что юноша просто нем. Когда Хунча узнал, что этот непоседливый юноша, на чьем светлом лице с глазами феникса, в уголке одного из которых притаилась очаровательная родинка, не может и слова вымолвить, он долго не мог поверить, но когда случайно увидел, как лекарь Сяо, старший брат Байлиня, осматривает уродливый шрам на шее вольной птицы до того, как оба разошлись в обиде, руки мужчины сжались в кулаки. Настолько сильно, что первые капли крови успели коснуться пола. Тогда в груди впервые что-то заболело, будто годами мертвое, черное сердце кто-то потревожил сильным ударом. Словно слабый росток пробил столетний камень. В горле невыносимо запершило, и с большим трудом Хунча успел убежать оттуда, не выдав себя пронзительным кашлем. Прячущийся под личиной слепого Мао Цимэй ничего не сказал, лишь проводил единственного друга долгим задумчивым взглядом. Хунча — брошенный пес, наученный никому не доверять, молодой дикий селезень, которому подрезали крылья. Молчаливый, суровый, доверявший лишь Мао Цимэю, хранящий на своем теле множество шрамов — правда, и у Байлиня их немало. Хунча сам видел, как сильно они выделяются на чужой коже, когда вспотевший от тренировок с луком юноша избавился от верхних одежд по пояс. Конечно, заметив мужчину, Байлинь отшатнулся, хмурясь, и вновь Хунчу скрутил приступ кашля. На ладони расцвели первые алые капли. Неужто волосы, заплетенные в тугой хвост, темные брови, напоминающие стальные мечи, нарисованные профессиональным росчерком кисти, черный халат на сильном теле, плечи и руки которого защищены серебряными вставками, а кисти рук бархатными перчатками, настолько уродливы в глазах вольной птицы? И лёгкие вновь скручивает невыносимый спазм, дикая боль, которую Хунча ни разу не чувствовал или не помнил, заставляя сжаться чуть ли не в позе эмбриона. Пока что на ладони остаются лишь алые капли, да кусочки чего-то непонятного — может, маленькие кусочки лёгких? Но обращаться за помощью Хунче отчего-то страшно. Ему не было так страшно, даже когда он понял, что в крови пока что не ошметки легких, а нежные лепестки, слипшиеся от пахнущей железом субстанции. Тогда Хунче стало действительно больно, настолько, что даже вольная птица испугалась, проявив беспокойство, но для мужчины это было насмешкой, шуткой в исполнении жизни. Спустя еще некоторое время он запачкал алыми каплями белоснежное пао с журавлями немого юнца, что лишь недавно начал замечать вокруг себя кого-то еще, кроме обожаемого брата, и изо рта Хунчи уродливо вывалились смятые бело-синие цветы анемона, на которые Байлинь посмотрел еще более испуганно. Такие же грациозные при случае, как вольная птица, но все такие же нежные. Хунча не знал, о чем думал тогда, когда умоляющим взглядом посмотрел на юношу, словно подталкивая. Давай, осознай, что это такое. Пожалуйста, пойми, что это значит и из-за кого это получилось. Но Байлинь не понял. Он лишь поднялся с колен, придерживая поджилистую фигуру изранненого пса, усаживая на более место, и показал что-то своими невероятно красивыми руками, покрытыми мозолями от тренировок с луком. Хунча с каждой секундой хотел кашлять все сильнее, но сдерживался, с некоторой тоской наблюдая за испачканным алым цветом пао. Показав что-то напоследок, Байлинь быстро скрылся. Хунче подумалось, что, возможно, юноша сказал что-то вроде «Пожалуйста, подожди, я позову брата», но, увы, мужчина сконцентрировал свое внимание на хрупком белом цветке, что сжимал в ладони. Байлинь не понял, он не хотел понимать, да и не настолько они близки. И хорошо, — подумалось Хунче, — я не должен это исправлять. В тот день вольная птица в последний раз видела избитого пса. Жаль, что тот не увидел, как безвольно опустились руки немого юноши. Не то, чтобы он привязался, просто волновался и все! Какая сентиментальная чушь. Вот только боль в легких Хунчи совсем немного ослабла, но тот списал это лишь на изматывающую помощь Мао Цимэю, который никогда не спрашивал ни о чем. Будто знал, понимал полностью и, возможно, считал, что лучше выдрать проблему с корнями, пока не поздно. Но когда город охватило пламя, а люди отчаянно сражались, Хунча наконец-то увидел вольную птицу во всей ее красе и с холодным спокойствием понял, что позволит цветам разодрать его тело в клочья, если Байлинь готов посмотреть на них так же нежно, как смотрел на травы, что постоянно таскал для Сяо Вэня. В день их первой и пока что последней встречи за столь долгое время Байлинь нашел на пепелище очищенный от крови белоснежный бутон и очень устало вздохнул. И если бы это увидел израненный пес, он не стал бы желать быть убитым столь рано.