Дом

Говорят, дом находится там, где твоё сердце. Раньше домом Ванды были родители. Потом — Пьетро. И те, и другие совсем скоро оказались погребены под шестью футами земли, а затем к ним присоединился и тот, кто казался самым надёжным (не из картона или дерева, а камня и кирпича). Кто обещал никогда не уходить и ни при каких обстоятельствах не покидать её. Но если все те, кого она любила, мертвы, то где же было тогда её сердце? Ванда нередко задавалась этим вопросом, как и тем, можно ли было свой дом заново отстроить (восстановить вместе с ним своё сердце? Будет ли тогда оно настоящим? Останется ли дом — домом? А сердце — собой?) Может, стоило взять площадь поменьше? Не целый город, а всего лишь дом с садом. Хотя бы дом, где они могли бы быть все вчетвером счастливы. Ванда понимала, что ничем хорошим эта повторная авантюра не закончилась бы, но никто не запрещает ей просто думать об этом. Мечтать. Однажды им бы захотелось покинуть границы выстроенного ею комфортного мирка, и вот тогда Ванда вновь оказалась бы поставлена перед выбором на чертовом перепутье: остальные или её семья. Ванда каждый раз оказывалась меж двух огней, вынужденная выбирать общее благо вместо собственного. Как истинный герой, которого на самом деле никто после не шествует. Что бы ей пришлось тогда сделать для их счастья? Украсть ещё других детей? Добавить другие семьи для правдоподобия? Захватить парочку фирм, где Вижен бы смог работать и общаться с другими мужчинами? Ванда так от всего этого устала. Выискивая лучший расклад для всех, она понимала, что всё равно выбирала проигрышный для себя. Ещё одной смерти Вижена и детей при неудаче она просто-напросто не переживёт. Взгляд невольно падал на книгу грехов, оставленную ей в качестве ведмичьего наследства Агатой. Неужели она ничего бы не смогла исправить? Неужели одиночество — это её удел? Неужели она бы не справилась, если бы знала, как можно его стабилизировать? Даркхолд смотрит на неё ответом на все вопросы. Ванду тянет к нему на внутреннем уровне, словно её тьма просыпается благодаря ему. Взращенная другими и невзгодами жизни, она просилась с принятием новой себя наружу. Ванда думает, что жалость к другим исходит из сердца. Но если у неё сердца нет (уже так давно оно похоронено и распилено на части вместе с настоящим Виженом), то и о жалости к другим не может быть и речи.