Запах крови

Саша Соболь открывает почтовый ящик, и вместе со счетами за коммуналку ему в руки падает белый конверт без обратного адреса. Такие конверты в его мире делят жизнь на до и после. Впрочем, для человека выросшего в Ордене в этом нет ничего удивительного. Юный экзорцист крутит конверт в руках, чтобы обнаружить на оборотной стороне своё имя, написанное широким размашистым почерком. Он это письмо ждал. *** Саша попал в орден ещё ребёнком. Своей настоящей семьи он не помнил, то ли потому что был совсем ещё маленький, когда потерял её, то ли потому что забрал эти воспоминания у себя сам, непроизвольно. От прежних родителей сохранилась только фамилия, новых ему подыскали в Ордене экзорцистов. Никто точно не знал, отчего орден вообще за это взялся. Может, от чувства вины, что не смог до конца исполнить свой долг и сохранить его родную семью. Может, потому что решил, что после пережитого Саша не отвертится от того, чтобы стать экзорцистом, лет в тринадцать откроется третий глаз и дорога всё равно приведёт его в орден, так пусть уж сразу растёт в среде. Отношения с приёмной семьёй у Саши были ровные, с прохладцей. Новоприобритённые родители никогда не притворялись родными и свой вклад в Сашину жизнь не склонны были преувеличивать. «Это орден спас тебе жизнь, это орден тебя приютил, это он тебя кормит. Это ордену ты будешь служить, когда он призовёт, и за орден ты отдашь жизнь, если потребуется». Именно так закончил свой путь их сын, и к неожиданному подкидышу, которого с чудовищной долей вероятности постигнет та же судьба, они привязываться не хотели. Пара была уже пожилая, свой родительский долг они выполняли добросовестно, но держались при этом отстранённо и очень сдержанно. Как любой ребёнок, чувствующий, что его не любят, Саша стремился выцарапать, выслужить, отвоевать эту любовь любой ценой. Быть хорошим. Отличные оценки в четверти, идеально чистая комната, кружок по шахматам и даже выигранный школьный чемпионат. Но лёд не сдвинулся с места ни на миллиметр. И постепенно в ход пошла уже совсем другая тактика: началось бесконечное курение за гаражами, драки с мальчишками из «а» класса, особенно с тем патлатым, которого вся школа знает. Пока приёмные родители не вылезали из кабинета директора, слушая бесконечное «повлияйте», Саша умудрялся даже несколько раз сбегать из дома. После одного из таких побегов, когда он полторы недели ночевал по заброшкам и впискам, один раз даже в соседнем городе, родители позвали его на кухню – поговорить. Говорили они серьёзно и тихо, медленно, мало-помалу выкладывая стену из железобетонных аргументов. Стену между собой и ним. Тогда, сидя на жёстком стуле с потёртой спинкой и глядя в глаза приёмного отца, Саша понял, что его любовь невозможно ни завоевать, ни разбудить, ни выдрать из груди с кровью. Никак. Никогда. Он успокоился. Хотя вернее будет сказать, сдался. Впереди маячил выпуск из школы, а следом за ним назначение в один из районных штабов на службу. Как человек, судьбу которого определили заранее, он относился к этому с удивительным спокойствием. Экзорцистское призвание гонять бесов по спальным районам его вполне устраивало. Может, потому что он действительно считал это нужным, правильным и полезным делом – сражаться за то, чтобы как можно меньше жизней свернули не туда, как его собственная когда-то, или потому что мрачная романтика городских окраин его притягивала. А может, потому что так он надеялся отвести от себя тягостное чувство неоплатного долга, в котором его растили. Поэтому в день, когда он получил повестку на своё имя из главного штаба, он даже обрадовался. В груди разлилось что-то вроде облегчения, пьяного и боевого, как когда тебя выпускают из-под ареста. *** Орден, в ответ, также на Сашу рассчитывал. Как на своего волчонка, выкормленного с младенчества, который служить будет верой и не предаст, что бы ни было. Хотя бы потому что ему не к кому больше пойти. *** Саша обошёл свою комнату, с лёгким сердцем подмечая, что всё то, что он может с собой забрать из этого дома, вполне помещается в рюкзак. Пара рубашек, джинсы, футболка – надо зашить. Пачка сигарет – он так и не бросил; и всякая ерунда по мелочи. В ноябре нужно будет зайти за зимними вещами, но это ещё не скоро. Собрав в квартире приёмных родителей всё своё немногочисленное добро, Саша заглянул к ним на кухню ещё до завтрака: – Мам, пап, – поставил перед собой стул, спинкой вперёд, и приземлился на него, вскидывая вверх конверт без адреса, – я, короче, вот, съезжаю. Спасибо вам за всё. – Какой штаб? – уточнил отец ровным серьёзным голосом, оторвавшись на время от газеты. – Бирюлёво. – Удачи на службе, Саш. Вот так, почти без эмоций, прошло прощание. Никаких объятий, обещаний и слёз. Саша вышел из дома, оставив ключи на полочке возле зеркала. Он так и не узнал, что его приёмная мама плакала в ту ночь почти до первых лучей рассвета. *** Бирюлёво был не из престижных штабов, а вот работать там приходилось много: бесконечные вереницы ночных дежурств в ноябрьских пустошах улиц и январских северных ветрах, когда семьи собираются дома и пьют чай, а ты докуриваешь последнюю сигарету на Покровском кладбище в осаде на очередного настырного беса или, чертыхаясь и матерясь, лезешь за ним же через забор очередной промзоны, оставляя на ладони шрам от колючей проволоки. Идя по залитой солнцем улице, утопающей в июне от подворотен до крыш, Саша об этом не думал. Он шагал по разогретой тротуарной плитке, едва подсохшей после ночного дождя, и в груди стучало: работа, наконец работа, значимая, полезная. А с ней свобода и новая жизнь – волнительное начало своей истории. Главное, чтобы не в один отдел с этим Майоровым, – хмыкает Саша и усмехается про себя, – но какова вероятность, сейчас переформировывают так много штабов. Думать так, а потом столкнуться с ним на площадке у лифта у входа в трёшку – в этом есть какая-то особая, изысканная ирония. Позже Саша поймёт, что она вообще свойственна небесам. *** – У нас тут что, отряд бесполезных хипстеров? – моментально осклабился Юра. Хоть период подросткового бунтарства и драк остался позади, старая взаимная неприязнь между ними осталась, и иногда она переходила… в острые фазы. – Да, добро пожаловать, – Майорову ответили в тон с издевательской улыбочкой, даже немного кокетливо. – Возглавишь? «Ты ж теперь тоже часть этого отряда, Майоров» – Лицо давно не ломали? – тот вспылил почти моментально, хватая своего оппонента за воротник и притискивая к стене. – Не завалишь, твоё сломаю, – сощурился Саша, с силой отталкивая того. Шагнул вперёд и замер, потому что заметил вдруг, что за спину Майорова жмётся всклокоченное перепуганное создание, девочка лет десяти, маленькая, так что её не сразу и заметишь. И ровно в этот момент, в минуту заминки и следующей сразу за ней тишины, тяжёлый замок с хлюпающим звуком провернулся с пазиках и на пороге трёшки показался Хмельницкий, старший экзорцист Бирюлёвского штаба. Единственный выживший из всего предыдущего состава. – Ну привет, бойцы, – с чуть насмешливой ухмылкой он опёрся о дверной косяк, окидывая цепким взглядом собравшихся и хмурясь почти мгновенно. – Вы че, совсем ребёнка мне подсунули? – возмутился куда-то себе за плечо, вглубь квартиры. – Слышь, подсунули, ты, бля, слова выбирай, – тотчас возмутился Юра, который, в отличие от Саши, не умел так же быстро остывать. По взгляду, которым его наградили, Майоров понял, что есть по крайней мере ещё одна вещь, которая пока плохо удаётся ему: с умом выбирать противников. – Ещё и напугали, – досадливо и строго попенял Свят, потирая виски. – Аргх, ну детский сад! «Будет тяжко», – вздохнул Саша, прежде чем переступить порог. *** Юля приходилась Майорову младшей сестрой, и поскольку других родственников у них не было, когда Юру распределили в районный штаб, им разрешили остаться вместе. И пусть отделение не было лучшим местом для ребёнка, приняли её тепло. Свят показывал чётки из ритуальной комнаты, учил правильно проводить маленькие изгнания. Марина подкинула пару советов по готовке, и Юля очень скоро стала помогать на кухне. Казалось, всё действительно хорошо устроилось. Но почти каждую ночь экзорцисты просыпались от криков – Майоровскую сестру мучили кошмары. Недели затишья сменялись внезапными обострениями, когда Юре приходилось подрываться с постели посреди ночи, сидеть у кровати сестры в приглушённом свете настольной лампы, долго обнимать её, гладить по голове. Потом он уходил курить на лестницу и стоял там иногда до самого утра. Что происходит, никто не спрашивал; в Ордене почти все знали, что случилось с семьёй Майоровых пять лет назад, когда демон вырезал почти всех, оставив в живых только детей. Юле тогда было пять. В один из вечеров Саша притащил в комнату к девочкам «Понедельник начинается в субботу» и читал его вслух до самой ночи. После Стругацких в ход пошли Азимов и Лем, а затем неожиданно подключился Толкин. Саша каждый вечер читал Юле свои любимые книги, а потом, когда она засыпала, долго шептал что-то у её изголовья, перебирая обсидиановые чётки – он заговаривал ей сны. И постепенно, мало-помалу, трёшка перестала просыпаться по ночам от её криков. – Э, слышь, – Майоров остановил Сашу в коридоре, положив руку ему на плечо, – спасибо. *** Буквально недели через две районный штаб перебудил уже второй Майоров. Свят был на ночном дежурстве, а Саша первым делом подумал, что в комнату забрался бес, потому что Майоровские хрипы вполне сходили за звуки из Преисподей. Юра сидел на кровати сгорбившись и лихорадочно шарил по покрывалу. Говорить он не мог. Нащупав наконец под подушкой карманный ингалятор, попытался распылить, но это у него не вышло. Баллончик был пуст. – Ты, блять, не помри тут мне, придурок, – нервно предупредил Саша, дрожащими руками открывая форточку, чтобы дать доступ свежему воздуху. Он поставил стул перед кроватью, чтобы Юра мог опереться на него, сбегал за тёплой водой на кухню. Ему вдруг подумалось, что Майоров, вот этот несносный заносчивый Майоров, работать с которым сложно, а жить под одной крышей и вовсе пытка – не такой уж ужасный партнёр по команде. И что их утренние перепалки за завтраком походят, скорее, не на вражду, а на вполне милые семейные ссоры, без которых насыщенный экзорцистский досуг был бы неполным. – Надо вообще-то предупреждать о таком. Хронический бронхит, у него, как же. В ответ Майоров, уже пришедший немного в себя, гордо продемонстрировал средний палец. – Ага, фельдшеру такое покажешь, – скептически кивнул Саша в ответ. – Я вызываю скоряк. *** Кровь стекает по виску и пачкает щёку. Голова чугунная, будто пустая – только белый шум. – Да я нормально, – отмахивается Саня, шмыгает носом, утирая кровь, которой вдруг так много, что рукава толстовки скоро наливаются тяжестью. – Догони его, пока толком до города не добрался. Они столкнулись с бесом у станции «Товарная», тот оказался категорически против депортации и дал неожиданно ожесточённый отпор. – Давай ты будешь поменьше пиздеть, ладно, Соболев? – хмуро ворчит Юра, перекидывая его руку через своё плечо. – Я Соболь, – поправляют его с потерянной улыбочкой. – Да мне посрать, – веско отвечает Майоров, окончательно помогая ему подняться. – Помирать в поле он собрался. Герой, бля. *** – А это точно сработает? – нервно дёрнулся Саша, сидя на жёсткой ободранной табуретке. Он уже не был так уверен во всей этой авантюре, а вот его коллеги, напротив, были преисполнены каким-то нездоровым энтузиазмом. – Поздняк метаться, – радостно объявила Марина, докрасна разогревая шило над включённой конфоркой. Зарплата экзорциста, особенно на старте карьеры, заставляла забыть о салонах, поэтому, если ты мечтал о пирсинге, выкручиваться приходилось подручными средствами. – Ты только правое ухо прокалывать будешь? – уточнил Майоров, дожёвывая бутерброд. Он во всем этом действе участия не принимал, но был дико заинтригован и припёрся на кухню из чистого любопытства. – Оба. В левом хочу тоннель. Майоров довольно ржанул, предчувствуя шоу. Марина оттеснила его плечом, опуская на стол свою фирменную вишнёвую настойку – подручное обезболивающее. – Итак, Саня, стисни зубы, – на лице Осколковой появилась зловещая очаровательная улыбка. *** Одержимая появилась в штабе на пятый год его службы, в конце февраля. Тогда Саше пришлось держать Марину, которая очень уж буйно рвалась отвесить Юре пару подзатыльников за безрассудство, чуть не приведшее его к гибели, ну а Майорову пришлось остужать обожжённые руки в снегу, притворяясь, что это почти не больно. Экзорцизм пошёл не по плану. Вместо того, чтобы запечатать силу Бафомета, её удалось только высвободить, и это ставило Орден в тупик. – Ну и что теперь делать? – донёсся неуверенный голос из толпы. – Хотел бы я посмотреть на того, кто возьмётся такое изгонять, – с сомнением протянул Тимофей, куратор Бирюлёвского штаба и заядлый алкоголик в душе. – Ну, бросить её здесь мы не можем. Заберите в штаб, дальше будем смотреть по ситуации. Саша, дотащишь её до моей девятки, у обочины за складом припаркована. – Вы это серьёзно сейчас?! – гневно возопил Майоров, от крайней степени возмущения забывший все свои матюки. – Да, Юра, под твою ответственность, – неуклонно подтвердил Тимофей с лёгкой ноткой иронии. Он не верил в успех этого предприятия с самого начала, испытывал что-то сродни облегчению от того, что его подопечный пока ещё никого не убил, и всё происходящее старого экзорциста даже слегка забавляло. В тот день Орден позвал Сашу на личный разговор в первый раз. «Ну ты же понимаешь, ситуация экстраординарная». «Ты был воспитан Орденом, и теперь пришло время отплатить». «Есть особое задание для тебя, очень важное, но ничего обременительного – просто докладывай в центральный штаб о том, что происходит у вас в отделении». «Обо всём». «О каждом шаге». *** Орден был ему единственным домом, семьёй и кровом. Родным местом и якорем. Он не посмел отказать. *** Всё медленно становится хуже, и ночами он уже пялится в потолок гораздо больше, чем спит. Никто этого не замечает – он хорошо делает свою работу. Он будто был для неё рождён. Всё медленно становится очевиднее, и в тот раз, когда Майоров чуть не сдох от порчи, Саша отчётливо понял, что каждый его доклад теперь, как приговор; и если он не остановится, то станет тем, кто сведёт свою команду в могилу. Саша пытается отвлечься от этих мыслей и сконцентрироваться на важном, ведь он экзорцист, и у него есть долг. Он знал, что по этому счёту платить придётся высокую цену, здесь берут жизнями, многих заставляют класть на алтарь будущее и здоровье, но не так. Заставить разменять собственную человечность, первым забрать то, что отдают в последнюю очередь, когда уже ничего не осталось. Саша курит на лестничной площадке, держа сигарету в промёрзших пальцах, не чувствуя ничего, кроме горького вкуса дыма. Его этой преданности, больной и безоговорочной, учили с детства. Его к этой агонии готовили. «Ради общего блага» Орден будет надламывать его постепенно, надкусывать по чуть-чуть, а Саша так и не посмеет его предать. В воздухе стоит запах близкой крови – в глубине души экзорцист знает, что к тому времени, как вся эта история с одержимостью закончится, Орден сожрёт его целиком. Это гигантская бездушная машина, и перемалывать кости у неё выходит отлично. Когда всё подойдёт к своему завершению, от него не останется ничего, о чём можно было бы пожалеть. Он молится о том, чтобы вражеский клинок настиг его раньше, чем это произойдёт. *** – Какого хуя?! Какого хуя, козлина?! – рычит Майоров, вырываясь из хватки скрутившего его орденца. Злое отчаяние в его голосе пробирает до костей, и Саше нечего ответить ему, кроме «Это моя работа». *** Команду, плевавшую на орденские приказы, держат в застенках главного штаба, где-то глубоко в подземелье за дверью с железным набоем. Одержимую теперь уже не спасти. Да и остальные, скорее всего, покойники. Орден хорошо позаботится о том, чтобы даже напоминание о них было стёрто. О тех людях, которые всегда тебя прикрывали. О людях, которым ты верил больше, чем себе. Которые тебе верили. Как же все эти зимние рассветы, встреченные на дежурстве под дым от утренней сигареты, тяжёлые изгнания после которых спасаешься только осколковской настойкой, дурацкие фотки, ныряние в прорубь на крещение и споры, чья очередь мыть посуду. Ничего этого больше не будет – всё безвозвратно потеряно вместе с ними. Жизнь остановилась, и душный тяжёлый кокон сомкнулся над головой – теперь ты просто существуешь и ждёшь конца. – Саша, – собственный голос отдаётся в голове эхом. – Саша, что ты сделал? Он смотрит в зеркало и почти не узнаёт своего лица. Грудная клетка, как место взрыва. Тебе дали всё, чего ты желал. Ты разрушил это своими собственными руками. Люди, которых ты любил, родная настоящая семья, которую ты так хотел, ты наконец нашёл её, но понял это слишком поздно. – Я должен это исправить, – он вдруг снова поднимает лицо и встречает собственный взгляд в зеркале. – Я должен всё это исправить. *** – Что-нибудь ещё? – приёмный отец опирается локтями о стол в своём кабинете и поднимает бровь. Он знает, кто помог им выжить, а не стать «героями посмертно» – а как было бы удобно! А ещё только что выслушал отказ работать на Орден информатором, и то ли старается казаться разочарованным, то ли и правда не ожидал. И даже этот его вопрос выходит едко-ироничным, будто ничто из сказанного не было воспринято всерьёз. Такие вопросы могут основательно сбивать с толку, особенно если ты сам в себе не уверен, но это уже другой Саша. Не тот, что пять лет назад уходил из дома с полупустым рюкзаком. – Да, – он кивает уверенно, подаётся вперёд, опершись на стол. – Верните меня в отдел. *** Идя по залитой солнцем улице, в свежем зелёном апреле, Саша чувствовал, как гулко стучит у него в груди сердце. Он шёл домой. Рассечённая Майоровым бровь побаливала ещё, но сейчас это была ерунда. Саша понимал, что после всего его наверняка не пустят даже на порог, но какая-то призрачная надежда всё равно теплилась глубоко внутри. Что его примут назад, в семью. *** Марина знает, что он уже полчаса стоит у двери, не в силах собраться с духом и постучать. Но он должен пройти через это сам, и она поднимается, только когда раздаётся стук. Открывает дверь, смотрит на него задумчиво секунды две, потом отступает в сторону. – Ну че ты встал, заходи. Через два дня они соберутся вместе на кухне. Он всё им расскажет. Его простят.