язык любви

***

Эйден не считал, что подслушивать плохо. Он чисто по своей «профессии» воспринимал это как норму, а иногда даже жизненной необходимостью. Не узнаешь, что ренегаты трещат за углом, и получишь стрелу между глаз. В детстве ему это вообще прекрасно помогало. Так он узнавал, где Вальц прятал от него и Мии конфеты. Теперь же он подсаживается к судачащим, как бабки в лавках на Базаре, миротворцам и будто бы случайно вливается к ним в разговор. Им было откровенно всё равно, что в их компании наметилось пополнение. Они обсуждали свои сексуальные похождения. Перемывали косточки своим девушкам, партнёрам, жёнам, бывшим и нынешним. Уделяли особое внимание подробным описаниям процесса самого секса. Время идёт, обстановка меняется, а вот темы для разговоров всё те же. Эйден никогда в жизни так сильно не краснел. На его ушах и щеках можно было жарить яичницу с беконом. И мысли вдруг плавно перетекли к завтраку. Нужно было плотно покушать, перед тем, как влезать в это дело. Вот только узнать подробности хотелось до безумия. Колени задрожали, стоило выцепить из разговора имя небезызвестного бегуна. Ему уделили особое внимание. Хакон умудрился прославиться не только своими делами, лазая вместе с Фрэнком по ветрякам, но и в постели. Вот только смельчаков было мало из тех, кто умудрился переспать с французом. Всё же тот был слишком требовательным к выбору партнёра, да и сам оказался довольно претенциозный.       — Вот знаете, мужики, он откровенно бесит, но в постели довольно неплох.       — Подмял его под себя и гордишься этим?       — Ну… скорее всё было наоборот. Я сдался под его уговорами и, похоже, что ещё и членом. Эйден судорожно выдыхает и чувствует, как внизу живота становится жарко. Приходится свести бёдра и сделать вид, что разговор его совсем не интересует. Роу рядом с ним понятливо хмыкает и делает слишком долгий глоток пива. Похоже, что и его это тоже зацепило. Хакон много кого мог свести с ума… Хотя у миротворца был партнёр, имя которого знал только пилигрим. Всё же именно он спалил мужчину целующимся с Барни в кабинете Мэтта. Им бы научиться для начала запирать двери, прежде чем заниматься таким.       — Ясненько всё с тобой. Надавали тебе под хвост, а ты только рад.       — Да пошли вы. Он хорошо работает языком и у него есть пирсинг…       — Опа, а с этого места поподробнее.       — Неа, сами у него узнавайте, — миротворец тянется к своей бутылке и слишком быстро опустошает её. Будто бы этот разговор вызвал у него дикий сушняк. Хотя все прекрасно понимали, что тот просто соскочил с темы, как рыба с крючка. Колдуэлл сглатывает слишком вязкую в данный момент слюну и пытается сделать глубокий вдох. У него давно не было секса, а такие диалоги пробирали до глубины души. Оставалось только благодарить боксеры и штаны, которые хорошо прикрывали пока слабый стояк. Ладонь сама сжалась в кулак, что даже подлокотник стула противно захрустел. Роу тайком пихает его в бок локтём, и мысли с трудом собираются в кучку. Не хватало ещё выдать себя при таком большом сборище миротворцев. Всё же слухи быстро расходятся. Пришлось спешно и не слышно уходить. Эйден долго вытирает вспотевшие ладони о штаны, прежде чем полезть на крышу. Не хватало ещё свалиться от перевозбуждения прямо в зубы какой-нибудь твари. Всё же терять подтянутую задницу, на которую заглядывается довольно много народа, не очень то хотелось. Кто же будет на неё слюни пускать и оставлять хвалебные отзывы при личных встречах? Холодный ветер остужает щёки, и рация, к счастью, сохраняет гробовое молчание. Было бы тупо свалиться с карниза, услышав слишком не нужный сейчас хриплый тембр. Пилигрим заползает в своё убежище и запирает входную дверь сильнее, чем обычно. Проверяет несколько раз засов, чтобы с чистой совестью заползти в душевую. Дрочить на «светлый лик» Хакона было непривычно, но всё же бывает в первый раз. Эйден кусает себя за левую ладонь, хотя никто бы не услышал его стоны и всхлипы. Следы от зубов среди старых шрамов ещё долго будут напоминать об этой шалости. На полу было прохладно, а кафель под лопатками ощущался до омерзения неправильно. Следовало устроиться в кровати, но пилигрим был ещё тем параноиком и не мог заниматься такими интимными вещами в открытую. Проще было забраться в тёмный уголок и делать всё там. Пальцы грубые и движения рваные. Эйден по другому не умеет, потому что научить было некому. Да и опыта в такой банальной вещи, как дрочка маловато. Попробуй заняться этим, когда вокруг тебя вечно кто-то крутится… Бёдра сами двигаются навстречу сжатой в кулак ладони. И всё же приходится разжать зубы, чтобы левая проникла под растянутую футболку. Парень редко трогал себя, поэтому стоит просто сжать пальцами сосок и огладить грудь, как по спине пробегает стая мурашек. Судорожный всхлип вырывается из горла и разбивается о гладкий кафель. «Лучше бы я нашел себе партнёра на вечер…» Естественной смазки так много, что от этого даже стыдно. Эйден неловко разводит колени и понимает, что так гораздо удобнее. Пальцы касаются чувствительной головки, и дрожь прокатывается по всему телу. Небрежно, быстро и хаотично двигается кулак по стволу, но разрядка так и не приходит. Пилигриму не хватает чего-то, чтобы всё закончить. Воображение подкидывает образ Хакона, который медленно в этих влажных фантазиях снимает с себя футболку… На большее не хватило. Кроссовки скользят по гладкому полу и приходится упереться стопой в основание душевой кабинки. Эйден хнычет и не слышит, как с тихим скрипом открывается входная дверь. Хакон заходит в чужое убежище, как к себе домой, и уже хочет устроиться на диванчике, как слышит довольно занимательные звуки. Прислонившись плечом к стене, бегун слушает и не может заставить себя уйти. Да, такое слишком личное, но у Эйдена такие сладкие стоны, что невозможно оторваться. Парень же до сих пор его не замечает, полностью сосредоточившись на своём стояке. Внизу живота так горячо, будто раскаленная лава бежит по венам. Пальцы скользят вверх, вниз, и от острых ощущений, прокатывающихся по пояснице, хочется застонать в полный голос. Эйден сильнее смущается от всех пошлых звуков, которые издает, и всё же кончает себе на живот, прогнувшись в спине до хруста позвонков.       — Малыш, у тебя чудесный голос.       — Какого чёрта… Пилигрим краснеет и тянет ручку на себя, не давая Хакону войти внутрь. Тот оказывается в этот раз сильнее и с лёгкостью распахивает дверь. Перекатываясь с пятки на носок, он медленно подходит к парню и садится на корточки. Ласково треплет по взмокшим волосам и посылает воздушный поцелуй. Тот тушуется, замолкает и подтягивает ноги к груди. Сейчас ему хотелось провалиться сквозь землю, чтобы француз не видел его красных щёк и испачканный в сперме живот. Тот, естественно, всё замечает и почему-то удерживается от колких комментариев. Он сейчас, наоборот, хочет продать душу за любой, пусть даже дрянной, фотоаппарат, чтобы запечатлеть на память этот образ. Хакон не удерживается, наклоняется чуть ближе и ловит судорожный всхлип Эйдена губами. Укладывает пальцы на его короткостриженный затылок и целует так глубоко, как только умеет. Парень сопротивляется для приличия, но всё же растекается довольной лужицей в умелых руках. Ему сложно признать, что это самый лучший поцелуй в его короткой жизни. Опыта и здесь у него мало, поэтому почти сразу передаёт всё управление старшему. Через пару минут приходит понимание, что теперь можно не сдерживаться. Первый стон вырывается случайно и пугает немного, но, кажется, Хакону он нравится. Напор усиливается и языки сплетаются. И именно тогда Эйден чувствует ЭТО.       — Стой-стой… у тебя именно тут пирсинг?       — О, малыш, так именно это тебя интересует. Бегун искренне улыбается и высовывает язык. Где-то на его середине Колдуэлл, наконец, рассматривает металлический шарик. Приплыли. У него встаëт снова, и кажется, возбуждение крепче и сильнее, чем десять минут назад. Это определённо недостаток секса, не иначе. Хакон опускается на одно колено и целует так жарко, что под ребрами бабочки начинают танцевать какой-то поистине дьявольский танец. Кружатся в быстром хороводе и облепляют сердце своими крылышками. Эйдену хочется расплакаться от переполняющих душу чувств. Он боится, что всё, что он испытывает, бежит в одностороннем порядке и не найдёт никогда отклик. Хакон пугается, когда парень под ним начинает беззвучно плакать. Он даже и не думал, что простые и лёгкие ласки могут вызвать такую реакцию. Он ловит языком солёные капли и целует. Целует горячее от смущения лицо. Паренёк, похоже, перепугался под таким напором и слишком расчувствовался. Приходится обнять его и нежно укачивать в руках, пока он не успокаивается. Ну вот как можно было так облажаться? Бегун кусает Эйдена за ухо и прижимается губами к мочке. Шепчет всё ещё вздрагивающему любовнику всякие нежности на французском и радуется, когда слышит вместо всхлипов тихий смех. Всё же от тёплого дыхания щекотно внутри и снаружи.       — Ты мне нравишься, малыш, так что прости, если сделал что-то не то. Эйден улыбается в зелёную толстовку и зарывается носом в складки, будто хочет остаться жить в ней. Там тепло и так уютно, что даже запах дешёвых сигарет не сбивает настроение. Хакон опускает ладони на крепкие бёдра и гладит худые коленки. Взбирается пальцами выше и касается всё ещё не исчезнувшего возбуждение сквозь ткань. Сдавленный стон против воли вырывается из пилигрима, и он толкается вверх. Ему мало одной только дрочки, ведь организм молодой и просит большего. Эйден снова откидывается спиной на кафельную стену и под натиском горячих ладоней разводит ноги в сторону. Хакон кусает его прямо под шрамом на подбородке и слишком быстро наклоняется вперёд. Звук расстегивающейся ширинки бьёт по оголённым нервам и сразу хочется сбежать. Прежде чем пилигрим успеет отказаться, брюнет уже спускает с него боксеры вниз и касается кончиком языка уздечки. Потом нарочито медленно опускается ртом на член. Эйдена ведёт и он поднимает бёдра выше, чтобы поскорее проникнуть в этот влажный жар. Пирсинг так идеально холодит разгорячëнную плоть, что хочется взвыть от переизбытка чувств. Внизу живота плещется огонь и кажется, что его сложно будет погасить одним только минетом. Хакон оказывается гораздо лучше, чем в рассказах миротворцев. Он знает как надо ласкать и как надо касаться. Шумно дышит носом и опускается ртом так глубоко, что касается волос на лобке. Эйден хнычет, сводит колени так резко, что чуть не ударяет ими по чужим ушам. Хакон касается его голени свободной рукой и мнёт напряжённые мышцы. Приходится расслабиться и отпустить себя. Шарик на языке кажется таким нужным и правильным, что похоже он всегда должен был быть в теле француза. Без него не было таких острых ощущений и такого яркого оргазма. Хакон ещё и показательно глотает всю сперму, а после облизывается как кот. И это совсем не противно. Он поднимается, чтобы прополоскать рот, прежде чем подарить новый поцелуй. Эйден не сволочь, поэтому, когда замечает чужой стояк, то вынимает из кармана презерватив и стягивает с себя штаны полностью.       — Хочу тебя… Хакон довольно рычит и стягивает с себя толстовку. Не глядя, кидает её за спину и оставляет засос прямо над главной артерией на шее. Его заводит с пол оборота, что даже растяжка выходит немного грубоватая. Эйден даже не пищит от неприятных ощущений. Он ведь чувствовал боль и похуже этой. Их первый секс на полу в ванной выходит хаотичный, с множеством укусов, царапин и поцелуев. Бегун бережно держит парня под поясницей и старается второй рукой спасти его затылок от нежелательных ударов. Толкается внутрь резко, но в тоже время нежно, до звёздочек в глазах. Эйден обхватывает ногами талию и прижимается ближе, чтобы поймать своё отражение в карих глазах напротив. В поцелуях ему нужно больше языка, чтобы снова почувствовать, как шарик пирсинга гладит влажные стенки рта. И кто знал, что на такое может снова встать? Определённо, молодой организм отрывался по полной. Третий оргазм накрывает хлëсткой и тяжёлой волной с головой, и парень отрубается. Хакон толкается в жаркое и узкое нутро ещё пару минут и вскоре догоняет своего любовника. Довольно урчит и слизывает капельки пота языком, прежде чем выходит. Эйден даже сквозь сон умудряется обвить мужчину конечностями, как довольно крупный осьминог, поэтому и тащить его до кровати становится трудновато. Бегун укладывает разомлевшую тушку на простыни и пристраивается рядом. Большой ложкой он побыть не успевает, поэтому приходится тусоваться до утра, устроившись головой на груди пилигрима. Сон долго не приходит, потому что парень слишком активно ворочается и частенько врезается локтём прямо в бок. Довольно неприятно пробуждение посреди ночи, но так хоть кошмары отгоняются. Утро начинается не с кофе. Кто вообще это придумал? Эйден же вот, например, первым делом соскребает себя с пола, куда его спихнули. Хакон вот дрыхнет, развалившись наглой звёздочкой, и совершенно не испытывает муки совести. Поэтому свой день он начинает с щекотки. Пилигрим проникает ладонями под его футболку и вызывает волну смеха. Так и находится слабое место. Хакон сквозь непрошенные слёзы улыбается и затаскивает парня к себе. Кусает в отместку за такое пробуждение прямо во вчерашний засос. Нежные ласки могли бы перерасти в утренний секс, но Эйден шипит от лёгкой боли в пояснице. Его сразу же отпускают и мягко целуют. Такие вот извинения…       — Прости, малыш, немного перестарался.       — Теперь только попробуй по другим мужикам ходить…       — Я этим с нашей первой встречи не занимаюсь, так что не переживай. Эйден расплывается в довольную лужицу и чувствует себя по-настоящему счастливым. Отдохнул телом и душой. Хакон готов не вылезать из постели ещё несколько часов, но завтрак никто не отменял. Можно было бы перекусить алым ушком пилигрима, вот только он точно был бы против. Хотя на игривые покусывания в области ключицы согласился. И как в такое чудо не влюбиться и не любить так жарко?