мир

синдзи задаёт много вопросов. простых, глупых, очевидных и не очень. про физику, океаны, правописание, реинкарнацию, прошлую жизнь, прошлые года, прошлое-прошлое-прошлое. он старается избегать тем о будущем и жизни в философском подтексте. потому что каору говорит как отрезает, и каждый раз по исходу синдзи жить не хочется. слишком много по правдивому жестоких описаний для обычного подростка. только каору не был и не будет обычным. каору другой. не поддающийся логике и толкованию, словно и не человек совсем, а что-то инородное. со стандартным набором потребностей и желаний, присущих любому созданию, с классикой в реакции и роботизированными внутренностями: датчики движения вместо черепной коробки, на сердце аккумуляторы и батареи, венозные переплетения — провода, заключенные в туго сжатые узлы.

робот роботом. разорванная цепь. боль болью.

синдзи задаёт вопросы на страх и риск, всегда взволнованный и никогда готовый услышать ответ. он спрашивает каору скорее по наитию, словно бы и не может иначе, словно бы это по установке заложено: спрашивать у чудаковатого мальчика по классу несвязную глупость. вопросы банальные (иногда намеренно, лишь бы внимание привлечь), такие, какие задают маленькие дети. только синдзи не сходит за ребенка, а за слепого котёнка в театральной постановке, где каору достаётся роль заботливой мамы, приходящей исключительно во спасение. исключительно во правду. — но почему? почему ты так добр ко мне? — потому что ты мне очень нравишься, синдзи. — чем? — всеми своими особенностями. — почему, если подпрыгнуть в поезде, я окажусь на том же месте, а если на его крыше, то сдвинусь? каору улыбается: — потому что воздух внутри вагона движется вместе с ним в замкнутой системе, поэтому, подпрыгивая, ты продолжаешь перемещаться не только по вертикали, но и по горизонтали. на крыше вагона воздух не движется вместе с поездом и встречный поток просто снесёт тебя назад. — посмотри-ка, — уроки истории смертельно скучные. каору кивает на окно. — наверное, будет гроза. — м-м, — синдзи тянется вперёд и стукает ручкой. — тоскливая погода. велик ли шанс, что сегодня, пока я буду идти домой, меня ударит молния? — теоретически, — каору кусает запястье. — ноль целый три тысячных, но пока я рядом, тебя не ударит молния. тебя не обидит никто. каору свободный и спокойный, размеренный. его не окружает весь тот предрасположенно мысленный ужас и паранойя, чтоб до дёрганья доходило. у него в принципах отсутствует чувство самосохранения. он никогда не задумывается о смерти как о конечном, он никогда не застонет от будничных спазмов (задеть угол, удариться, уронить, разбить, ошпариться), он никогда не отпрянет от острия ножа, он никогда не начнёт умолять преступника опустить пистолет и оставить его в живых. он просто никогда. каору не задумывается о физической боли в негативном ключе. он о ней никак не задумывается вообще. молчит и часто моргает, спросишь — возразит. каору не беспокоится за себя — это ясно, как день. каору оберегает синдзи потоками своей мягкой ауры от всего-всего в олицетворении утраченной матери и ушедшего отца. он как ангел-хранитель, как два из трёх барьеров вокруг синдзи: защита прочная, но недостаточная, чтобы он перестал чувствовать себя несчастным. каору старается на совесть, убаюкивает, читает на ночь и будит после семи утра, поступательными движениями моет и расчёсывает волосы, приносит крем для обветренных рук. каору создаёт общее по мелочам, незначительными знаками внимания и случайными касаниями, чтобы рано или поздно, днём или ночью, вскружить синдзи окончательно. сделать что-то такое, чего не делал никогда. подобраться настолько близко, как никогда не был. он не позволял себе распускать рук на святость хрупкого тела синдзи, честно, он очень старался. * — здесь всё просто, синдзи, — каору смотрит на бесконечную небесную гладь. мыслями он дальше нептуна и трёх вселенных. мыслями он не объясняет грустному синдзи грустные вещи, а крепко его обнимает и обещает отстранить от тысячи и одной проблемы. каору знает, он смотрит и слушает на повышенном фокусе, по печальному надеясь, что каору закончит на хорошем. по печальному, потому что знает, надежда — на самом деле явь отчаяния в пересмотре больной головы. и для синдзи надежда давно мертва — похоронена рядом с матерью и парой детских мечт. но ему самовнушение помогает, чтобы за что-нибудь помимо каору на плаву держаться. — чем старше мы становимся, тем меньше ощущаем. и радости, и грусти, и предвкушение отчего-то совсем падает. всё то, что приносило нам особенные эмоции, пропадает. очень сложно становится найти именно тот импульс, на котором ощущал пик своих чувств к чему-либо, потому что все приоритеты обесцвечиваются. каору не фальшивил своими словами, он не знал лжи, особенно в сторону синдзи. он просто озвучивал свои мысли. — я заметил, что у тебя всегда холодные руки. мне бы хотелось их греть, можно, синдзи-кун? — ты такой худой. любопытно, смогу ли поднять тебя на руки? — какая скука. я бы предпочел целовать тебя целый час вместо записи бесполезных конспектов. — ты сильный. ты не сломаешься, сколько тебя не роняй. — я обниму тебя? * — только представь! война, во-ойна! а если ангелы попадут в убежище? — синдзи нервно стучит ручкой по парте. каору раздражается. — а если бы ты смог изменить что-то? дать отпор, повлиять? что бы ты предпринял? бежал, защищался? каору продумывает наперёд: — я бы последовал за тобой. бежал или защищался, — он коротко пожимает плечами. — как тебе угодно, — и снова склоняется над тетрадью по математике. кусает губы. видом даёт понять, что пора сменить тему. — а если бы я принял решение скрываться? — синдзи упрям не в дело. и несчастен. каору не знает, как с этим бороться. — мы были бы вместе в обоих вариантах, — каору отвечает синдзи простым языком, чтобы он, оставшись наедине с собой, не искал второго дна. у синдзи итак забот и угнетающих мыслей полно, двусмысленность — критически лишняя. да, каору отвечает прямо и по факту, как в удачных сочинениях на тему будущей профессии: без воды. только действия и ситуативные исходы. он клонит голову и слегка улыбается. улыбается шаблоном. его улыбка и тепло глаз — вечность в тысячном повторении, стоит синдзи попасть в диапазон его взглядов и мыслей. — но а как же остальные? родители, кацураги, аска, рей, одноклассники? как же весь остальной мир? — а мне не нужен весь мир, — каору не то чтобы злится, ему просто с самого подъема хотелось траурной тишины. он внимательно посмотрел на синдзи, несколько секунд помолчал и легко усмехнулся — всё-таки не хочется его обижать, слишком уж он жалок его жалко. — ты — мой мир.