too young and stupid

      Хосок решил поверить Юнги, когда тот в его маленькой спальне на окраине Сеула пообещал, что у них получится пробиться. Хосоку было тогда шестнадцать, Юнги — семнадцать. Оба были наивными: Чон в его доверии своему немногим более опытному хёну, а Мин — в своей вере в их исключительность. Базой их дружбы долгое время было равнодушие их родителей к своим сыновьям: Хосоковы работали с утра до ночи и мало уделяли времени своему отпрыску; Миновы ещё год назад вытолкнули его за порог квартиры со словами, что у них не было денег, чтобы прокормить ещё один рот. Если бы они покупали хотя бы на пару бутылок пива и соджу в неделю меньше, Юнги был уверен, то хватило бы. Бабушка, у которой он жил, внука любила, но её здоровье было слишком слабым, и Мин был тем, кто заботился о ней, а не наоборот. Впрочем, обоих друзей положение дел устраивало. Им даже не нужно было притворяться прилежными и послушными подростками, потому что от них никто ничего не ждал.       У Юнги откуда-то были знакомства в мире андеграунда, которые вскоре стали знакомыми и Хосока, позволяя ему более органично влиться в мир ярко-красных прожекторов, злых языков и вечной конкуренции.       В день своего восемнадцатилетия Чон стоял на сцене где-то в центре Сеула, плохо соображающий из-за едкого дыма, заполнившего помещение, но всё равно продолжая выплёвывать агрессивные строчки на автопилоте. Мин стоял за сценой, отдавая момент полностью во власть Хосока, но тому отчаянно хотелось сойти с этого возвышения и просто уткнуться лицом в плечо старшего и уснуть. Это Юнги жаждал кому-то что-то доказать, а Чон просто хотел делать музыку. Хотел доносить свои мысли до других, а не впихивать слова в головы людей, показывая своё якобы превосходство.       Денег у них водилось достаточно, чтобы снять небольшое помещение как собственную студию где-то в многолюдном и непрестижном районе города, закупить дешёвое б/у оборудование и музыкальные инструменты. Юнги всегда любил играть на фортепиано, даже если для него это чаще всего отражалось болью потерянной любви собственной матери, но Хосок знал, что боль эта уже затихла, превращаясь из бури, выбивающей окна, в еле заметный сквозняк, от которого всё равно время от времени заболеваешь.       Люди, жившие над их импровизированной студией, часто бились в их дверь кулаками, когда Чон слишком расходился за ударной установкой, пытаясь выпустить всю свою фрустрацию наружу. Юнги в это время не было в их подвальчике — он покорял другие высоты Сеула, на которые Хосок боялся смотреть даже со стороны, потому что понимал, что падать с них будет больно.       Юнги всё ещё был наивен в своей вере в их собственную исключительность, но Хосок уже не так слепо доверял хёну. Однако его слепое доверие сменилось слепым желанием следовать попятам, даже если он знал, что порой придётся ждать Юнги где-то на развилке, так и не найдя в себе сил пройти до конца рядом с ним. До сих пор Мин всегда возвращался, но никто не мог гарантировать, что так будет всегда.       В своё девятнадцатилетие Хосок пьяно тычется губами в губы Юнги где-то в подворотне около клуба, где только что выступал Мин. Старший его не отстраняет, прижимает ближе, обещает быть осторожен с сердцем младшего.       Они продолжают играть и сочинять в подвале жилого здания, переходя с рэпа на рок и обратно, терпят вечные жалобы соседей даже в дневное время и продают свою музыку: иногда сразу слушателям, иногда другим музыкантам. Им есть на что питаться, одеваться, покупать новое оборудование, заменяя им старые еле работающие приборы, и Хосок на короткий промежуток чувствует себя слишком счастливым, чтобы это казалось правдой. Мысли о том, что это ненадолго, месяц танцуют в его голове брейкданс, не ставя надоедливый трек на паузу даже ночью.       В какой-то момент это слишком надоедает, и Хосок, так не любящий проводить слишком много ночей вне дома, будто срывается с цепи. Его раздражают навязчивые мысли, раздражает Юнги со своими мечтами, за которыми они оба гонятся уже три года, но так ни к чему и не прибегают. Да, это их кормит и дает крышу над головой, но это никогда не было мечтой Чона. У него вообще не было мечты, он резко осознает, и это тоже раздражает.       У него, в отличие от Юнги, нет цели и мечты, в которую можно так слепо верить и которую можно неустанно преследовать, не давая себе передышку. Поэтому он пропадает где-то на улицах столицы, слишком часто игнорируя звонки старшего и его самого, когда они оба дома. Поначалу Мин пытается его образумить, пытается докопаться до причин такого нетипичного поведения младшего, но, так ничего и не добившись за несколько недель попыток, сдается. Не то чтобы тот сильно пытался, думает Чон. Хосок же бьёт бутылки, иногда дерётся, сжигает пачки сигарет в мусорке, сам курит ментоловые, так любимые старшим, в попытках заставить себя почувствовать хоть что-то, найти хоть что-то, что будет откликаться в его душе так же ярко, как и этот огонь на дне урны или хотя бы истошно-красные волосы на его собственной голове, но ничего не выходит. Он смотрит на Юнги из толпы будто на чужого человека, ловит его взгляд время от времени и, наткнувшись на наигранную пустоту и безразличие в глазах Мина, уходит из клуба, забирает свои вещи из их общей крохотной студии и возвращается в квартиру родителей. Те его не ждали, но пускают, взяв с него обещание, что он не сядет им на шею. Он на это лишь слабо кивает и просит в случае чего сказать Юнги, что он живёт не у них. Те даже не расспрашивают, что произошло, наверняка даже не вспомнив, кто такой Мин Юнги.       А Хосок, задумавшись о последних двух годах их жизни, сомневается, что и сам знал, кем был старший — настолько они были далеки друг от друга, особенно для тех, кто был вместе, вроде как.       Они ведь даже не обсуждали это после его дня рождения.       Он устраивается в один из клубов, с которых они с Юнги начинали. Он то работает барменом, пройдя короткие курсы где-то недалеко от его старой школы, то помогает официантам, то стоит за стойкой администратора. Иногда его уговаривают побыть судьей на баттлах ввиду наличия у него большого опыта в подобных мероприятиях, порой он играет роль ведущего концертов, банкетов в заведении, что нравится ему чуть больше, чем простое обслуживание посетителей. Но к микрофону кроме как для коротких фраз он не прикасается, ни строчки песни из него не выскакивает. Не подпевает даже, будто не было долгих лет попыток сделать это поприще своим, стать хоть кем-то.       Кто-то его узнает, хотя происходит это и редко. Парня называют его сценическим именем все рабочие клуба, хотя он несколько раз их просил называть просто Хосоком. Порой даже кажется, что он в этой гонке за мечтой Юнги потерял не только своё слепое доверие старшему и впоследствии желание идти за ним, но и свою собственную личность, идентичность.       О Мине он ничего не слышит почти. Сообщения его, что тот прислал ещё в день, когда они столкнулись взглядом и Хосок ушёл из их квартиры, Чон не открывает. Не читает даже то короткое превью, что было видно в шторке уведомлений. Иногда старые знакомые, не знающие об их разошедшихся путях, спрашивают, как у того дела, и сильно удивляются, когда Хосок на вопрос равнодушно пожимает плечами.       Однажды Чон всё-таки натыкается на какие-то твиты о старшем — обычные фотки с выступления, только сцена на порядок больше, чем те, на которых они когда-либо выступали. Это даже заставляет его улыбнуться. Всё-таки без Хосока тот добился своего быстрее, и парень рад, что у него получилось опустить, даже если знакомое имя всё ещё отдавалось в груди тупой болью.       А потом его берут ведущим на какое-то мелкое шоу на телевидении, и Хосок даже чувствует себя на месте. Время от времени он берёт короткие интервью у новичков и вскоре неожиданно для себя задумывается над тем, чтобы поступить в университет на журналистику. Родители эту мысль, как ни странно, поддерживают, и обещают даже помочь с оплатой в случае чего.       Жизнь будто даже налаживается.       Осень и зима выходят сложными из-за параллельной работы и подготовки к вступительным, но учиться спустя столько лет оказывается даже приятно, особенно когда парень знает, что делает он это, потому что хочет, а не потому, что государство обязало. Экзамены он сдает лучше, чем ожидал, и поступает в не очень престижный, но в очень настоящий университет именно на журфак, и его радости нет предела, потому что с первых занятий по специальности он понимает, что наконец-то нашёл своё место.       Его опыт работы в клубе и на телеканале (а на телеканале он так и продолжает работать, просто неполный день) во многом ему помогает, особенно в применении новых полученных знаний на практике. Тонны написанных строчек в их самодельной с Юнги студии не дают ему долго сидеть перед пустой страницей, потому что ему всегда, как и Мину когда-то, есть, о чём сказать. Если тот и научил его чему-то за несколько лет дружбы и месяцев отношений, так это собственному мнению и тому, что его надо выражать даже тогда, когда другие предпочитают отмолчаться.       А когда Хосок заканчивает первый курс, ему на канале дают уже более ответственные задания и серьёзные интервью несмотря на то, что ему ещё учиться и учиться. И всё в его жизни теперь хорошо, но Юнги всё равно оказывается на его пороге, хотя Хосоковы родители и сказали тому, что Чон тут больше не живёт.       Младший знает, что Мин подписал контракт с какой-то средней величины компанией и что дела у того идут хорошо, лучше, чем у них могло когда-либо. Тот стоит, беловолосый, в неизменной кожаной куртке и с ментоловой сигаретой меж пальцев, смотрит родными чёрными глазами почти с нежностью, почти с гордостью — Хосок даже с расстояния в несколько метров видит это, чувствует.       Спустя время он понял, что было в голове у Юнги в момент их расставания. В этом ему помог один из новых треков Мина, но его было сложно интерпретировать без знания ситуации, потому что старший — это метафора на метафоре, разбросанные по всему тексту рифмы как паззлы, что сложно сложить в одну картинку, пока не коснёшься самого сердца, которое Хосок, как оказалось, держал в своих ладонях, как Мин держал в своих его.       Просто Мин в один момент споткнулся неуклюже, ослепленный собственной мечтой, почти не замечая даже самого себя, что было говорить о Хосоке. Обычная ошибка молодости, которую исправить было проще всего, но всё равно почти невозможно, потому что юный ум пытался решить все проблемы сразу и не понимал, что лучше разобраться со всем по порядку. Он споткнулся, выронив сердце Хосока, попытался взять его обратно, а оно уже не давалось, пыталось убежать, потому что Юнги не хотел остановиться хоть на минуту, чтобы понять, что ему не нужно было бежать с сердцем Чона в руках, им обоим это только мешало — ему стоило довериться младшему, вернуть трепещущий орган обратно и верить, что тот не уйдёт слишком далеко, не оставит, останется рядом, не лишая контакта. А Юнги попытался снова украсть его, как последний трус, и сдался, когда не получилось.       А сейчас им уже не нужно было бежать вдвоём, не нужно было поторапливать другого, ждать на распутье и дожидаться, когда второй решит вернуться. Они могли идти вместе, но каждый по своей дорожке, непротоптанной и тернистой.       — Почему ты сразу не сказал, Хосок…       И в глазах его стоят слёзы, как после того злополучного выступления с Чоном в зале и до замеченного отсутствия вещей того в квартире. Хосок тех слёз не видел, конечно. Юнги знал, что так и будет, знал, что тот уйдёт, но всё равно ждал, когда Чон хоть слово скажет, когда ответит на вопросы, почему его волосы пахли едким дымом костра и ментоловыми сигаретами, а губы были вкуса отвратного пива и невысказанных слов. Чёрные волосы Хосока напоминают ему их первую встречу, и это словно спирт для и так бушующего пожара в его мыслях. Юнги старше, но нифига ведь не опытнее. Нифига он не умнее, и знает о жизни не больше Хосокова. Он так же не знал тогда, что разговаривать важно, что само собой ничего не получается в отношениях. Он, сам того не понимая, заставлял Чона бежать следом, так и не осознав, что тому это было не нужно. У них ведь всё было на двоих: ненужность родителям, музыка, любовь друг другу, квартира, студия и даже жалобы соседей. Сцену они делили на двоих, а значит и мечту тоже. Юнги и в голову не приходило, что Хосок, его лучший друг, мог не разделить с ним его мечту.       — Too young and stupid? — цитирует Хосок последний трек Юнги и сгребает его в охапку, чтобы чужое имя на губах перестало саднить уже привычной болью в груди.       И когда спустя несколько месяцев Хосок снова начинает скуривать по две пачки ментоловых в день и почти собирает вещи обратно к родителям, Юнги не пытается заглушить мысли того поцелуем или новым треком, а говорит, спрашивает, объясняет, извиняется и решает проблему, заперев дверь на ключ и пообещав выпустить Чона только в том случае, если они всё-таки не договорятся. На следующее утро Хосок, конечно, идёт на учебу и потом на работу, но перед этим он сто раз обещает Мину, что вечером тот не вернётся в снова опустевшую квартиру.       И на самом-то деле не важно, кто о чём мечтает, пока рядом с мечтой Хосока о больших и важных интервью и с мечтой Юнги о большой сцене есть маленькая мечта друг о друге.