Когда все станет белым-белым

Белый-белый город спрятанный под снегом, укрываемый снова крупными хлопьями. Поодаль виднеются стены и башни Кремля, набережная Москва-реки. Завораживающее зрелище, от которого Валя не отрывает взгляд. Стоит у распахнутого окна, оперевшись локтями о подоконник. Снежинки опускаются на раскрытую вытянутую ладонь, таят тут же, приятно холодят кожу. То немногое, что он еще может чувствовать — самые обычные физические раздражители. Сигарета в руке давно уже размокла и затухла. И следующую ждет та же участь. Валентин никогда не любил редкие выходные. Выспаться — да, но все остальное время… Стоящее в углу пианино навевает не лучшие воспоминания. Крышка давно покрылась слоем пыли. То единственное, что в его квартире не позволялось трогать никому. Когда-то тонкие пальцы увлеченного музыканта поднимали крышку инструмента, касались клавиш, извлекали звуки. Митю хотелось слушать, хотелось улыбаться и раз за разом просить сыграть еще. А теперь Лебедев упивается звенящей тишиной. Слышит будто даже, как снег оседает на московские улочки. Из года в год он ждет, что его брат вернется, глупо надеется, что он жив. Вот позвонит в квартиру, снег стряхнет с темных волос, с улыбкой от уха до уха начнет рассказывать какую-нибудь историю, в которую только он влезть мог, пока добирался. А после несдержанно полезет целоваться, тычась сперва губами, как слепой котенок. Ну, пустое. Никто не позвонит в дверь. Никто не войдет в квартиру. Никто не развеет душащее одиночество. Нет Мити. Исчез где-то там, погиб. Валя все еще хранит похоронку и бумагу, полученную из ведомства о том, что Арсентьев Дмитрий Андреевич действительно погиб и все это вовсе не ошибка. Но сердцу не прикажешь. Вот и надеется, глупое, на то, чему сбыться не суждено. — Мне лейтенанта дали. Такими темпами и до старшего лейтенанта недалеко, — единственные произнесенные за день слова, будто адресат услышать их может. — Возвращайся, загулял ты там. Окно с тихим хлопком закрывается, мокрые, но так и не раскуренные сигареты отвратительно пахнущим грузом лежат в пепельнице.

***

Нынешняя зима холодная, прохожих теплее кутаться заставляет, носы в шарфах прятать. Только мороз из открытого окна отрезвляет. Не дает совсем в себе закопаться. С каждым годом Валя надеется все меньше, все ярче ощущает свое безысходное положение. Кошмары о гибели Мити все еще терзают. Раз за разом после страшных снов Лебедев открывает ящик стола, смотрит на похоронку, давно уже затертую и засаленную от частых прикосновений. Снова пробегается глазами по строчкам. Успокоения это не приносит. — Говорил же, что до старшего лейтенанта мне всего ничего. Валя ждет. Никогда никого не ждал. Год за годом ждет. Как будто что-то измениться может. Уже по привычке каждый раз проверяет почтовый ящик, будто там будут ждать письмо или записка. Всего пара слов, которые дадут надежду. Может Митя жив? Вернули ли, или где-то в Европе остался, но жив? Дверца почтового ящика открывается со скрипом, слух режет. Но это тот единственный ритуал, который еще заставляет сердце в груди биться. Глупая надежда, что все в управлении ошибаются. Эгоистичное желание вернуть любимого человека.

***

Валентин открывает почтовый ящик. Пагубная привычка, идиотский ритуал. Но сегодня он надеется, что никогда больше ничего в нем не увидит. Пусть лучше Митя окажется и правда мертв, чем вдруг Валя узнает, что долгие годы хоронил и его, и себя, места себе не находил и травил душу, а Митя где-то был жив. Пусть лучше его просто не будет, так легче. — Капитана вчера получил, — Лебедев молчит. Долго. Вглядывается куда-то вдаль, снова видит горящие звезды Кремля. Не так давно установили. Красиво поздним вечером наблюдать. Горят сквозь снег, как маяк для заблудших. Валя дергает уголком губ. В гробу он эту страну видел, режим этот, забравший у него брата. — Может и правда сгинул ты. Не возвращайся уже, не надо. Тлеющая сигарета исчезает в темноте позднего вечера, летит вниз, прячется где-то в падающем снеге. Шипит и тут же затухает, упав в свежую порошку. Последняя выкуренная сигарета, последние слова сказанные вслух для одного единственного человека, закрытое наглухо окно, оторванный от сердца образ и искреннее желание больше не поднимать глаза в зеркало, чтобы не видеть черт брата и не тормошить воспоминаниями то, что осталось от сердца. Угасающая надежда, как потухшая сигарета и тишина в душе, как тихий белый-белый снег, укрывающий Москву. Черный сапог наступает и сминает недокуренный бычок. Митя голову задирает, придерживает фуражку рукой, чтобы увидеть, как гаснет свет в одной из комнат дома. И улыбается тому, что его уже больше не ждут.