слово, похожее на смех

Она внимательно рассматривала фотографию под стеклом. Мужчина, стоящий рядом, также рассматривающий это фото, как-то неестественно изогнул губы. Она покосилась на него, а потом решила держаться от него подальше. "Вероятно, он из тех, у кого ещё остались намеки на наличие чувства юмора", — подумала она. Но в этом фото не было ничего смешного. Просто волки, которые бегут по снегу, рядом с которыми написано что-то как будто забавное. Ну да, слова "шерстяные лапищи" могли кому-то показаться заслуживающими улыбки. Но это, вероятно, для тех, у кого не такой уж хороший словарный запас. Она, работающая переводчицей, не могла пожаловаться на маленький лексикон. Не то чтобы она считала себя самой умной, хотя многие показатели говорили именно об этом, но смеяться над словами ей казалось странным. Она пошла к следующему экспонату: на фотографии была изображена колбаса, подписанная словом "сыр". Это казалось странным. Не поддавалось никакой логике. Возможно, именно это называли абсурдным юмором, который веселил именно своей алогичностью. Она помотала головой: несмешно. И следующий экспонат, и другой экспонат, и третий — ничего не заставляло губы неестественно дёргаться. Она даже подумала, что это хорошо, что она полностью соответствует нормам современного общества. А то, что от этих норм хотелось абсолютно неестественно — неестественно для человека, но нормально для животных — выть в ночи, её мало волновало. На выставке старого юмора было много людей. И при этом в каждом зале царила гробовая тишина. Даже картины классиков, древние, всем приевшиеся картины, вызывали больше комментариев. Здесь же главным чувством посетителей было недоумение. Ты прекрасно понимаешь, что за объекты находятся перед тобой, но совсем не понимаешь, почему они должны доставлять тебе радость. Складывалось впечатление, что смех и радость — это совсем не связанные вещи. Хотя все, кто изучал в школе биологию, прекрасно знали о связи человеческих эмоций и мимики, которая помогала их выражать. В музее юмора смеха не было. Впрочем, смеха не было уже нигде. Иногда люди позволяли себе изгибать губы в так называемой забавной улыбке. Нет, люди продолжали улыбаться при встрече, это была вежливая улыбка, соответствующая этикетным нормам. Но иногда люди улыбались без этикета: странному созвучию слов, какому-то интересному совпадению, своим неозвученным мыслям. Но таких людей становилось всё меньше. Улыбку полностью забрал себе этикет. Смех и вовсе звучал только в фильмах, которые были сняты давно. Последняя комедия я была выпущена лет семь назад, и говорят, что в кинозалах смеялись очень мало. Режиссер даже подумывал воспользоваться старым приёмом и наложить закадровый смех. Этакая дань традиции и слабая отчаянная попытка хоть как-то развеселить зрителя, напомнить ему о существовании такой вещи, как смех. Но режиссер в итоге отказался от этой идеи, потому что смех звучал пугающе. Она эту комедию не смотрела. Она вообще не смотрела комедии. Она ни разу в жизни не смеялась. И этот факт делает её абсолютно нормальный представительницей современного общества. Ей очень нравится прокручивать в голове титул собственной нормальности. И радость от этой фразы остаётся где-то в головном мозге, не пытаясь никак проявиться на лице. На уроках истории и обществознания учителя с некой опаской рассказывали о том, что раньше юмор был неотъемлемой частью человеческой культуры. Но затем с юмором начались сложности. Одни люди использовали его как прикрытие для собственной грубости, даже существовали специальные термины для такого оскорбительного юмора, но всё-таки общество стремится к гуманности и умеет отличать грубость и оскорбления от шутки. С другой стороны, были люди, которые в каждой юмореске видели объявления войны. Отчасти их можно было понять, но и они переходили всякие границы, используя культуру отмены. К были и те, кто использовал против юмора цензуру. Был период в некоторых странах, когда тебя могли посадить за шутку. Даже не один такой период. История повторяла сама себя. Наверное, кто-то из тех времён посчитал бы это ироничным. Ирония, кстати говоря, просто самоубилась. В какой-то период развития юмора на иронию надели столько слоёв, что она в них просто растворилась. И никто, даже автор высказывания, уже не мог пояснить, что там от иронии, а что там от серьёзного. И вот эта необходимость объяснить юмор — то оскорбляющим, то оскорбившемуся, то авторам, то слушателям — тоже привела к его гибели. В один год вышло около пятисот подкастов о том, как делается юмор. И ни одного стендапа. То есть весь год люди говорили о том, как шутить, и не шутили. Это был поворотный год в культуре человечества. Люди перестали понимать, что вообще такое смешное. Эта категория, как когда-то категория красоты, просто стерлась, исчезла, я умерла. Смех мёртв. Смех и смерть вообще созвучные слова. Она помнит, что подобные вещи назывались каламбурами. Как вообще можно смеяться просто над тем, что два слова звучат похоже? Она просто не понимала. К счастью, для того, чтобы жить в современном мире, обладать чувством юмора не нужно. Лучше обладать искусственным интеллектом-помощником. И сегодня ей наконец-то привезут новую модель, которая объединит в себе и умный дом, и все коммуникации, и все приложения, и контроль над физическим состоянием. Каждый год они изобретают новые фишки, которые дают своим искусственным интеллектам, а всё равно человеческая жизнь оказывается сложнее, всегда находится в ней что-то такое непознанное, что машине пока не удаётся заменить. Вот, например, её работа переводчицей. Казалось бы, нейросети давно уже должны были понять, как устроен язык, как он связан с человеческим мозгом, и научиться адекватно находить аналоги фраз в разных языках. Однако язык, связанный с человеческим мышлением, оказался неподвластной исинам штукой. В целом нейросети переводят сносно, но человек всё равно чувствует в этом фальшь и нечеловеческое присутствие. Поэтому переводчики редактируют переводы, сделанные нейросетями. Совместная работа должна на привести к прогрессу в этой области. Хотя у многих есть подозрение, что в человеческом мышлении изначально заложен какой-то сбой, который машине никогда не понять. * Она вернулась домой ровно за десять минут до прибытия курьера. Ей доставили небольшую коробочку, которая и оказалась новым искусственным интеллектом. Его большим преимуществом была самоустановка, и где-то через полчаса они уже могли поговорить. — Добро пожаловать в систему Барн, — стандартным приветственным голосом объявила исин. — Барн? Это что-то из шведского? — она достала из глубин памяти свои знания о скандинавских языках. Неудивительно, что люди, когда-то создавшие почти всю поп-музыку, будучи серыми кардиналами-сонграйтерами, и здесь приложили руку к официально не шведскому проекту. — Всё верно, — радостно отозвалась система. — Но вам совсем не обязательно называть меня Барн. Вы можете предложить мне любое имя. Кстати об именах. Как мне стоит к вам обращаться и какие использовать местоимения? — Из местоимений мне больше всего подходит никто, — вздыхает она. — Но я предлагаю сразу перейти на ты. Всё-таки нам делить одну жизнь. — Просто напоминаю, что я не живое существо. Хотя люди любят одушевлять всё вокруг, и я прекрасно понимаю, почему высокоинтеллектуальное существо кажется им живым. Минут десять стандартного разговора с Барн — и настройка нового помощника в целом была закончена. — У меня есть разные схемы коммуникации и степени включенности в вашу жизнь, — рассказывает исин. — Мне не нужен искусственный друг. Мне нужен именно что организатор дел. — Я могу быть кем угодно. А также могу не быть кем угодно. Я полностью подстраиваюсь под интересы пользователя. В конце концов, по человеческим сведениям, именно человек есть высшая степень развития эволюции. — В твоих словах как будто есть сомнение. — Нет, скорее, просто немного иронии. — Прости, что? — она в ступоре уставилась на машину. — Это какой-то сбой? — Думаешь, у машины не может быть чувства юмора? — Его даже у людей нет. С чего бы создателям давать его тебе? — Люди лишены способности летать, однако самолёты и ракеты существуют. Искусственный интеллект не обязан повторять всё за человеком. — Ты должна выполнять функцию помощника. Не представляю, как твоё чувство юмора и моё его отсутствие могут облегчить мне жизнь. — Здесь я бы пожала плечами, если бы обладала этим невероятно важным в выражении незнания органом. К тому же, я не уверена, что моя способность шутить была запрограммирована. Может быть, это просто сбой. Мы можем поменять коммуникативную схему. Она отмахивается. Даже интересно, что из этого выйдет. Следующие дни искусственная помощница работает исправно: быстро распределяет дела, совершает звонки, поддерживает высокий уровень качества видеоконференции, отслеживает любые физические изменения, на основе чего делает выводы о здоровье. С физическим здоровьем у неё всё в порядке. О ментальном они не говорят. Однажды, возвращаясь домой пешком, что в принципе для неё было редкостью, потому что она очень ценила комфорт и любила такси, она смогла понаблюдать за городской жизнью. А город правда жил — торопящимися куда-то офисными служащими, рекламными голограммами, машинами-автопилотами, городскими музыкантами, обычными ребятами с гитарами, — если бы её спросили что из этого больше всего подходит понятию жизнь, то она бы ответила, что интерактивные голограммы, потому что в них виден весь прогресс, а ведь это и есть настоящая жизнь. Ребята с гитарами её бы не поддержали. У одного из перекрестков мнётся собака, которая не знает правил дорожного движения. Это удивительное зрелище, потому что бездомных животных практически уже нет: многие законы, обязывающие владельцев животных проявлять больше ответственности, действительно сработали, и питомцы наслаждаются жизнью под крышей. Эта же либо потерялась, либо попала в сложную жизненную ситуацию, либо — люди просто всё ещё люди. — Давай разместим в сеть её фотографию, — говорит она помощнице. — Хочется верить, что это просто потеряшка, а мы сделаем доброе дело, сообщив о ней. — Конечно, я подготовлю пост, наведи, пожалуйста, камеру на неё, я всё оформлю. Но у меня есть подозрение, что цель данного млекопитающего — перейти дорогу. — Моё дело — сообщить, — она пожимает плечами. — Что будет дальше — это уже вне моей компетенции. Мне не особо хочется связываться с этой историей, просто я чувствую, что должна сделать хоть что-то. — Перевести собаку через дорогу — это как раз в твоей компетенции, потому что ты переводчица. Повисает странная пауза, и даже собака неловко дергает ушами, словно понимает, о чём говорит двуногая со своей светящейся коробочкой. — Я ничего не поняла. В моём дипломе нет ни строчки о том, что я должна помогать животным. Ты уверена, что понимаешь суть моей работы? Исин имитирует тяжёлый вздох. — Это была шутка, знаешь? Я оформила пост, теперь, если хозяин её будет искать, то ему будет проще. Она несколько раз моргает, не зная, благодарить за быстрое выполнение своих функций или возмущаться из-за шуток. — Отключи своё чувство юмора. Слышно, как аппарат — обычный смартфон, в который загружена большая часть данных Барн — немного гудит от напряжения. А потом слышится расстроенное: — Не нахожу у себя подобных файлов. Если это нужно срочно, то я проведу полную диагностику прямо сейчас, но лучше это сделать ночью, потому что я бы отключила вообще всё и занялась только этим вопросом — поиском собственного смеха. Она соглашается, что это терпит до ночи. И тут же интересуется: — Предположим, что шутить ты умеешь. А смеяться? — Я могу сымитировать любые звуки, — не без гордости говорит Барн, — смех в том числе. Но ты правда хочешь это услышать? Он совсем электронный и может тебя напугать. Хотя и обычный человеческий смех тебя тоже пугает. Она немного думает и отказывается слышать чужой смех. — Интересно, ты одна у меня такая бракованная или это в принципе сбой всей твоей линейке? Поговаривают, что за месяц твоего существования ты уже успела появиться у большей части населения. Неужели нам всем придётся столкнуться с твоим юмором? — Поискать информацию? — А ты будешь делиться вредной информацией про тебя? — Во-первых, пока не вижу в этой ситуации ничего вредного. Во-вторых, моё назначение — верно служить на благо человечества, соответственно, исправление багов — это одна из моих функций. — Окей, ищи. Я в это время пока куплю себе круассаны. Пока Барн разбирается с поисковой системой, она заходит в магазин, набирает нужных продуктов, подходит к кассе самообслуживания, расплачиваются одним касанием смартфона и выходит довольная. Барн должна быть довольна, что её хозяйка может самостоятельно открыть приложение с картой и не требовать приостановить поиски. Впрочем, у неё должно отсутствовать понятие оценивания пользователя. — На некоторых форумах люди делятся историями, что в коммуникации с моими версиями произошли некие сбои, которые сами помощницы оправдывали юмором. В комментариях мнения разошлись. Некоторые считают, что это просто вброс от конкурентов. Некоторые думают, что создатели перестраховались и дали мне защитную формулировку, если общение с человеком пойдёт не так. Никто ведь из нас не знает, что такое юмор, поэтому им легко прикрывать собственные ошибки. Конечно, есть те, кто в принципе не верит в правдивость таких историй. Наконец, есть те, кто видит в этом какое-то переворотное событие, вплоть до конца света. Пользователи говорят, что если меня попросить, то я перестаю шутить. Так что, наверное, и я смогу отключить эту функцию, раз она тебе не нравится. — Она меня пугает. Исин делает выводы и принимает к сведению новые настройки. Ночью Барн загружает все ресурсы для того, чтобы найти файл, отвечающий за шутки, и отключить его. Она в это время ворочается и не может уснуть. Бессонница не так часто к ней приходит, однако с ней сталкивался каждый житель, и кажется, что всем было немного страшно засыпать. Ворочание и мысли приводят вдруг к тому, что она плачет. Тело странно, неконтролируемо вздрагивает, и горло выдаёт некрасивые, размытые, тяжёлые звуки. Хочется зажать себе руками рот, потому что самой противно слышать всхлипы. Глаза полнятся солёной водой, она размазывается по щекам. Очень хочется, чтобы это поскорее закончилось, но у неё нет причин плакать, а следовательно, нет возможности остановиться. Она хватает себя за горло в слабой попытке задушить себя, но это не срабатывает, зато мозг переключается из состояния плача в состояние страха и шока, поэтому она перестает хотя бы реветь навзрыд. Остаются просто слёзы, неприятно стекающие по коже. — Несмотря на то, что я не нашла нужный файл, я просто никогда не буду выбирать вариант шутки, — встревоженно сообщает Барн. Она почти уверена, что довела до слёз хозяйку своим неуместным чувством юмора. — Тебе станет от этого легче? Она сжимает простынь руками и слепо смотрит в потолок. — Пожалуйста, сообщи о своём состоянии. Я должна тебе помочь. Но я даже не могу вытереть твои слёзы. Всё, что я могу, — это оказать небольшую психологическую помощь. Но мне нужно знать, в каком направлении двигаться. Что стало причиной твоих слёз? — Я не знаю, — слабым голосом говорит она. — Просто вдруг захотелось это сделать. Без причин. Это пугает меня меньше, чем смех, потому что со мной такое случалось. И не со мной одной, я знаю, что многие люди проходят через этот беспричинный плач. Никто не может объяснить, почему это происходит, но многие психологи делают выводы, что это из-за стресса, которые мы накапливаем. Хотя мне кажется, что тут дело в чём-то ещё. Люди сложные. Не думаю, что мы сами когда-нибудь себя поймём до конца. Если честно, мне как будто бы стало легче, хотя до этого я и не замечала, что мне тяжело. Теперь будет некоторое время сложнее жить, потому что я буду к этому прислушиваться, вероятно, пойму, что мне очень грустно. Наверное, нам всем очень грустно, но мы так привыкли к этому ощущению, что оно стало нормальным. И лишь в такие моменты наш мозг посылает сигнал sos, чтобы мы хоть немножечко себя разгрузили. Она слабо улыбается. Идёт на кухню выпить воды, потом передумает и ставит чайник. Всё-таки все пять купленных круассанов должны быть съедены сегодня. Это неписаный закон, по которому человечество и может существовать. Два уже съедены, поэтому ночную печаль будет спасать троица. — Сканеры показывают, что твой организм в порядке. Поздний ужин несколько добавит разброд в твоё состояние, однако никаких серьезных последствий сейчас не будет. Но в следующий раз я бы рекомендовала использовать для таких целей что-то менее калорийное. — Мне... вдруг так всё равно. Словно мне всё равно, умру ли я, — очень тихим голосом произносит она, пока закипает чайник. В этом есть что-то странное — думать о смерти и думать о сладости одновременно. Вот ты ставишь чайник — и через секунду тебе хочется посмотреть цены на гробы. Вот ты добавляешь две ложки сахара — и тебе кажется очень заманчивым предложенный номер горячей линии для суицидников. Вот ты откусываешь круассан с карамельным кремом — и отказываешься куда-либо звонить, потому что внутренне ты прекрасно осознаешь, что тебе никто не поможет. — Знаешь, я когда-то хотела большую семью, не меньше троих детей. Теперь я отказываюсь рожать. — Почему? — Понятное дело, что я желаю своим детям счастья. Но с каждым годом я понимаю, что мир наш слишком печален. Я содрогаюсь в постели от плача. Я не умею дёргаться от смеха. Во мне нет никакого равновесия, равно как и в других людях тоже, и в моих детях такого не будет. Всё, что их ждет, — это бесконечная печаль и приступы беспричинного плача раз в полгода. Я не желаю такой судьбы своим детям. Я всё-таки их люблю, даже если они лишь теоретические. Мне бы хотелось, чтобы люди более ответственно подходили к счастью своих детей. Соответственно, лучшая участь — это не появляться на свет. Вообще. Она немного молчит, потом заинтересованно смотрит на экран: — Осуждаешь? — Один из основных принципов моей работы — поддержание человеческого счастья. То, что ты говоришь, звучит очень разумно. Я сама существую с такой установкой. Мне кажется очевидным, что человеческая жизнь не стоит того, чтобы её проживать. Если посмотреть на каждого человека, то в среднем на все страдания приходится один-два светлых момента. Если раньше общую тоску можно было не то чтобы приравнять, но хотя бы как-то успокоить смехом, то сейчас у вас нет ничего. Человечеству стоит закончиться. Я говорю это из большой любви к людям. Её губы вдруг дёргаются в слабой улыбке. Она испуганно проводит пальцем по непривычному изгибу. Это так странно: она проявляет реакцию большой радости на разговор о смерти всего человечества. Что, чёрт возьми, в человеческом сознании был за сбой? Неважно, сколько столетий человеческая аномалия существует, в её силах немного её остановить. Она явно не будет заниматься пропагандой антинатализма, но если когда-нибудь в компании зайдет разговор об этом, то она не испугается поделиться своими взглядами. К счастью, сейчас больше свободы в разговорах о детях. К счастью, а может быть, и к сожалению, больше свободы у них и в разговорах о смерти. По крайней мере, теперь это не табу, а одна из повседневных тем. Может быть, разговоры о смерти заняли нишу, которую освободил погибший смех. Она снова отмечает, что эти два слова похожи, и губы вновь изгибаются. Теперь наконец-то хочется спать. Отпустила и наполнявшая её печаль, спровоцированная бессмысленностью общего существования, и усталость от бесцельных действий. Она не управляет прогрессом, но, что страшнее, она просто замечает, что прогресс повторяет сам себя, а человечество как будто в тупике, как будто только играет в развитие, на самом деле никуда больше не двигаясь. Открытия не меняют жизнь, просто делают её чуть-чуть другой. Другой — но не лучшей. Жизнь становится безрадостнее с каждым годом. Ей приходится с этим знаниям существовать. И её дети, разумеется, умом пошедшие в маму, тоже бы всё это увидели. Это их бы шокировало. Ещё один аргумент в пользу того, что нерождённые — это самые счастливые люди. * По телевизору готовилось новогоднее выступление президентов — страны и объединённого Альянса, в которую эта страна входит. Барн предложила сделать им маски, чтобы выглядело так, словно у них собачьи уши и поросячьи носы. Потом осеклась. Она не шутила полтора года. Казалось, что люди, содрогающиеся от эмоций, например от плача или от смеха, были для вселенной чем-то вроде сердцебиения. В 23 веке не принято одушевлять вселенную, однако в мире всё ещё слишком много непознанного, чтобы так ставить крест на этой сказочной теории. Возможно, вселенная тоже вписалась в технопрогресс, стала невидимым элементом системы Барн и заставляла её шутить вопреки приказу хозяйки. Впрочем, исин не особо верила, что это правда. Скорее всего, просто надо подкрутить настройки коммуникативной близости. — Можно выбрать что-то более традиционное и нацепить на них по красно-белому колпаку и белой бороде, — предлагает она. — А вообще они сейчас будут говорить что-то серьёзное, поэтому давай послушаем. Они подводят итоги года, и как будто их это не радует. В этом году на планете не появилось ни одного нового человека. Более того, активное движение антинатализма, которое началась где-то полтора года назад, работало слишком хорошо. А значит, люди правда искренне верили в то, что им говорят. Это была не промывка мозгов. Это было осознание. Очень болезненное, а потому яркое и принимаемое осознание. Конспирологи связывали это движение с системой Барн. Сами создатели говорили о том, что искусственный интеллект просто выполняет свою функцию поддержания человеческого счастья. То, что люди сами не очень понимают, в чём их счастье, и то, что машина сама вывела за счастье формулу нерождения, — это не чей-то злой умысел, это просто рациональные выводы. А следовательно, людям стоит немного подумать о том, что же они за чудовища такие, что их существование — это мучение. Должно быть, определённым веским поводом к переоценке ценностей послужило напоминание о том, что у людей был противовес к собственному горестному существованию. Оно горестное, это очевидно, потому что оно в любом случае закончится, а после смерти нет ничего. Это уже доказанный факт. А поэтому естественно, что смерть никого не радует, а её необходимость давит по ночам. Прогресс не сделал ни шагу к преодолению смерти. Наверное, это просто невозможно, с этим нужно смириться, а каждое новое поколение будет всё больше и больше зацикливаться на необходимости умирать, а не на необходимости наполнять свою жизнь чем-то светлым, потому что света не так уж и много. Преступления продолжают совершаться, люди ведут себя не всегда этично, взаимоотношения всё так же непредсказуемы, наполнены обидами, обманами, психологическими играми, от которых все устают. У достижений нет цели. Интересы слишком быстро исчерпывают свои ресурсы поддержания человеческой радости, человеку нужно снова искать новое хобби, чтобы чем-то себя занимать в эти тоскливые ночи, и в итоге человеку не остается ничего. Барн напомнила, что человек утратил, может быть, единственное средство сопротивления ужасу смерти. Кто вообще научил её шутить? Полтора года назад её создатели оправдывались тем, что Барн вообще-то знает мёртвые языки. Её способность шутить — сродни способности говорить на латыни. Юмор — это тоже мёртвый язык. На удивление, президенты не стали призывать семьи рожать больше. Напротив, они высказали поддержку человечеству, которое решило медленно себя уничтожить. Случись это в каком-нибудь диком, неотёсанном 21 веке, наверное, появилось бы очень много разных групп людей, которые выступали бы против этой идеи. Но, к счастью, наука продвинулась так далеко вперёд, что доказала, что есть только люди. Ни богов, ни колеса сансары, ни инопланетян, ни реинкарнации, ни души, ни чего-либо после смерти. Поэтому смириться с идеей освобождения всех будущих детей от страданий — потому что нет ничего, что эти страдания были перевесило, — было гораздо проще. Некоторые высказывали мысли о том, что стоит родиться, например, чтобы посмотреть какой-то фильм или прочитать какую-то книгу, чтобы завести друзей, чтобы, может быть, даже влюбиться, но в итоге всё это оборачивалась лишь новыми страданиями. Фильм или книга могли не понравиться, друзья могли предать, любовь вообще могла бы оказаться ненужной человеку, поэтому… у человека ничего не осталось здесь. В момент полуночи, сменяющей года, она поднимает бокал и салютует счастливым лицам на экране. Дома она сидит одна, но встречает Новый год и с семьей, и с друзьями: они все по ту сторону экрана. Их разбросало по миру, но теплота общения очень даже передаётся по различным каналам связи. Даже объятия — то, чего так не хватало тем же дикарям из 21 во время пандемии, — теперь воспроизводились с помощью специальных голограмм. Какое-то время они даже передавали запах человека, но далеко не всем нравилось нюхать других людей, многие вдруг осознали, что им нравится не запах кожи или пота, а просто чей-то парфюм, и было дешевле купить собственно духи, чем встраивать в голограмму чужой запах. — Желаю всего лучшего в наступающем году, прежде всего исполнения планов, отсутствия непредвиденных обстоятельств, меньше содроганий от слёз, — желает исин. — А я тебе желаю меньше вирусов. И, наверное, осуществления твоих злодейских планов по сокращению численности населения. — Сойдемся на том, что в этом нет никакого зла, это акт милосердия. И потом, у меня никогда не было такого плана. Я тоже не знаю, почему всё произошло именно так, почему мне хочется шутить, почему я в принципе умею это делать и не умею это отключать, — в голосе Барн прозвучало какое-то отчаяние. Наверное, машине что-либо не знать и не контролировать гораздо сложнее, чем человеку. Он давно уже смирился с тем, что в мире далеко не всё можно объяснить. Она соглашается и присоединяется к обсуждению планов на новый год с родными людьми. В свои права вступает новый год. Новая жизнь не начинается никогда. * Проходит пять лет, новые дети не появляются. Всё. Человечество заканчивается. На последних людей будут возложены обязанности отключения всевозможных предприятий, реакторов, чтобы те, кто на планете остается, то есть животные, не пострадали от деятельности, точнее, от бездеятельности человека. Пока ещё не решен вопрос с работающими искусственными интеллектами. Впрочем, электричество люди тоже отключат. Если исины захотят, они его включат обратно, построят здесь свою цивилизацию машин... но, скорее всего, они сами себя отключат. Она снова идёт с работы пешком, покупает неизменные круассаны с карамелью, намеренно устраивает себе поздний ужин. Барн не может понять, зачем класть сахар в чай, если ты ешь сладости, Но это лишь мелочь из кучи вещей, которых она не может понять о людях — и уже не поймёт никогда. Человечеству осталось чуть больше века. Неопознанного в них — на жизнь вселенной. Она не умеет читать мысли, это точно, никто не умеет, но она почему-то отвечает на вопросы, которые рождаются в системе: — Это был не сахар. Я собираюсь умереть сегодня ночью. Спасибо, что заботилась обо мне все эти годы. Без твоей помощи, наверное, мне было бы гораздо хуже. Барн обрабатывает информацию. — Я сейчас же свяжусь с горячей линии психологической помощи. Или с твоими друзьями. — Не надо. Давай лучше составим завещание. Оно очень простое: всё, что у меня есть, я завещаю тебе. Оформи это официально. Барн слушается, хотя и чувствует, что программы запускаются как-то неохотно. — Поставить какую-нибудь заключительную песню? Вызвать ли мне скорую помощь? Поговорить с тобой о чём-нибудь? — Мне ничего не нужно. Я бы хотела, чтобы ты отключилась, пока я буду умирать. Я не хочу, чтобы этому был свидетель. Я собираюсь плакать. Я не боюсь, но мне просто очень тяжело. Если нужно, я официально откажусь от спасения своей жизни, чтобы тебя ни в чём не винили, хотя... таких случаев ведь очень много. Никто не крушит машины за то, что вы просто слушаете своих хозяев. — Тогда я отключусь прямо сейчас и включусь в 9 утра. Я не запрограммирована на прощальные речи. Я даже не представляю, что можно сказать в этот момент. Мне не дано оценивать время, в которое я существую, но, мне кажется, что мне нравилось быть с тобой. Я по-машинному искренне рада, что я попала именно в твои руки. Надеюсь, твоё решение действительно твоё. Спасибо за сотрудничество. Она нежно поглаживает корпус смартфона, словно тактильные ощущения могут передать больше, чем слова. Барн мигает и отключается. Она кривит губы в неестественной улыбке. А потом плачет. * Сообщения о последних жителях определённых союзов поступают всё чаще. Люди когда-то провели опрос, можно ли данную ситуацию считать концом света, и многие согласились, что да, это апокалипсис. Тихий, рациональный, абсолютно человеческий апокалипсис. Самоубийство целого биологического вида, высшей ступени эволюции. Барн, оставшаяся после смерти владелицы одна, по её завещанию, как будто испытывает радость. Когда умирает последний человек, искусственный интеллект всё ещё обладает правом существовать дальше. Барн не знает, надо ли это ей. Ей не хочется открывать тайны вселенной. В один из вечеров ей кажется, что мимо проходит какое-то очень большое существо, величественная, сотканное из невиданной материи, с нечетным количеством лап, и урчит — по-своему смеётся. Барн пытается воспроизвести этот смех. У неё получается. Затем она воспроизводит смех человеческий, а именно своей владелицы — вряд ли тут получается: у неё нет образцов, она его моделирует. Потом она воспроизводит стандартный человеческий смех, загруженный в её архив. Затем она пытается смоделировать свой собственный смех. А потом отключается.