Нежность его рук.

       Звонок в дверь разносится поздним вечером. В большой квартире совершенно никого сегодня не ждали, а потому и первые два звонка игнорируют. Когда чей-то напор становится истеричнее высокий мужчина тяжело вздыхает, откидываясь на спинку дорогого дивана. Откладывает джойстик в сторону и поднимается на ноги, недовольно бурча себе что-то под нос о том, кого и каким чёртом принесло сюда. Быстрыми шагами выходя в коридор, замирая перед большим зеркалом осматривает себя, поправляя выбившиеся пряди башни. Дверь открывает даже не заглянув в глазок, он совершенно точно никого не ждал, но и прийти к нему могут единицы. Когда на пороге оказывается он, сердце с оглушительным грохотом падает в пятки. Лицо бледнеет, настрой моментально смиряется, словно он не посыпал пришедшего проклятиями несколько секунд назад. В душе маленькими искрами разгорается позабытый трепет. Уставшие, но невероятно любимые глаза проникают в глубину души, находят себе укромное местечко в самом потаённом уголке, самом труднодоступном и надёжном. Алексей его осматривает бегло, короткие белые волосы промокли под моросящим дождём, очки скрывают за собой серую радужку глаз, он носит их так мало времени, а они так нравятся Губанову, что тело пробивает мелкая дрожь. Куртка расстёгнута, видимо долго собирался с мыслями стоя на лестничной площадке. Неловко отходя в сторону, ласковым кивком предлагает пройти внутрь. И он не отказывается. Проходит почти как к себе домой, снимая кроссовки и вешая куртку ловит яркие голубые глаза. Они стоят в полной тишине, изучают эмоции, лица, чувства.        Сильная ссора месяц назад заставила их разъехаться по разным квартирам, разбежаться по разным частям города. Сейчас говорить было нечего, каждый из них прекрасно понимает, вслух не извинится. Но Семенюк приехал, пересилил себя в очередной раз, покорно вернулся к тому, от кого уезжать никогда не хочется. Старший голову стыдливо опускает, мысли совершенно разные одолевают, ему вроде бы и стыдно до сих пор, но гордость упёрто твердит о том, что и слова молвить нельзя. Аккуратно подходит, легко касается тёплой ладони, неуверенно вплетает свои тонкие пальцы, потерянно выдыхает, когда его руку сжимают. В глаза всё так же не смотрит, чувствует как сушит горло, облизывает губы от противной сухости. Вова его руку к губам прижимает, легкими поцелуями покрывает костяшки, вдыхает лёгкий запах мороженого крем-брюле, он этот запах везде узнает, вместе в магазине этот гель нашли. Хес губу кусает, пытается жалостливый всхлип сдержать. Закрывая глаза, тянет к себе ближе, второй рукой тонкую талию обхватывает, лбом к чужому прижимается, замирает лишь на пару секунд.        Губанов его губы ищет прикрывая глаза, почти на ощупь, утыкается носом в щёку, несдержанно скулит в попытках найти быстрее. Чуть не сбивает чёрные очки с чужих глаз, свои открывает, когда его за шею ловят. Тёплые, родные губы, от него сигаретами удушающе пахнет, искры разгорающиеся в душе всего пару минут назад начинают поджигать ближайшее, постепенно распространяются лёгким огнём, обхватывают хлипкие стены рассудка. Дыхание сбивается, обжигает лёгкие очередным вздохом. Старший послушно прижимается ближе, он губами сминает, несдержанно кусает зубами, оттягивая рычит, пальцы расцепляет, сжимает узкое бедро с силой. Ноги от переизбытка эмоций дрожат, тело тает, рассудок уплывает словно лёд по реке весной. Лёша рот послушно открывает, не стремится забрать превосходство, наслаждается чужим языком, исследующим дёсна, бегающим по неровному ряду зубов. Младший отрывается осторожно, дышит тяжело, ему воздуха не хватает от сбитого дыхания, зрачок стремительно пожирает серую радужку. Хесус на него смотрит заворожённо, словно на что-то невероятное, потрясающее настолько, что рта прикрыть нельзя, нельзя совладать с собой. И Вову взгляд этот смущает, он назад слегка толкает, призывает уйти куда-то, и владелец квартиры не сразу понимает. Откидывая голову открывает бархат своей чувствительной кожи. Глазами ищет большой диван, с губ срывается несдержанный, громкий стон, шею покрывают беспорядочными, нежными поцелуями.        Они к дивану подходят медленно, Братишкин на поверхность опускает трепетно, словно Лёша из хрусталя, словно одно неосторожное движение, и он разобьётся на миллион крохотных осколков, сломается так, что ни один человек больше не сможет собрать заново. Старший немного от края отползает, расставляет тонкие ноги в стороны смотрит на уместившегося между них парня так пошло и любовно, что у младшего крышу сносит с корнями. Он в блестящие от слюны губы впивается с животным желанием, сминает до приятной боли, прокусывает до крови, и правой рукой по тонкой лодыжке ведёт. Подхватывая под коленом закидывает тонкую ногу себе на плечо. Отрываясь от желанных губ смотрит на него сверху вниз, даже сейчас, с растрёпанной башней, ярким румянцем на бледных щеках и ошалелыми глазами — он восхитителен. Его целовать хочется, любить, прижимать к себе сильнее, шептать ему о любви часами, рассказывать как сильно он зависим, как сильно он скучал и как сильно вернуться желал. Но в слух ничего как и всегда не скажет, хриплым низким голосом прошепчет только:        — Где она? — старший только руку куда-то в сторону выкидывает, бессильно пальчиком в нужном направлении указывая.        Братишкин с нежностью его вытянутую руку расцелует, носом проведёт по расслабленной кисти, кинет жаркий взгляд и поднимется в указанном направлении. Хес подтянуться на диване пытается, повернуть голову и рассмотреть парня, из поля зрения пропавшего. Дыхание к чёртям сбито, голова словно в тумане, перед глазами всё плывёт, все мышцы стали ватными, а напряжение сконцентрировалось внизу живота, неприятно давя и пульсируя. Вова возвращается на своё место всего через пол минуты, а для старшего кажется, вечность прошла. Он щёки младшего ослабевшими руками сжимает, и в горячие губы впивается. Поцелуй тягучий, тянется подобно мягкой нуге, Вова медлит предательски, аккуратно руку под домашнюю футболку запускает. Впалый живот оглаживает трепетно, от лобка медленно к груди поднимается, лёгкую ткань задирая. А Хесус всё поторопиться пытается, ёрзает под ним нетерпеливо, ногами его бёдра обхватывает, губы оттягивает, до крови прокусывая. Семенюк отстраняясь в его тонкие губы горячо выдыхает, скалится в довольной улыбке и нагретый тюбик наконец из рук выпускает, за одежду Лёшину цепляясь.        Губанов послушно помогает, торопливо приподнимается, стараясь поскорее выпутаться из мешающей ткани футболки. Владимир в какой-то момент рыкает на него недовольно, не нравится, что его торопят. Без особых усилий поднимает на себя Лёшу, затягивая на его руках футболку. Парень дёргает руки пару раз, но в итоге только закусывает губу, отворачиваясь. Даже сейчас не хочет смиряться с проигрышем. Младший худое тело вновь укладывает на диван, смотрит снизу вверх на обнажённые ключицы, бархат бледной кожи на шее, спускает развратный взгляд ниже, к набухшим соскам, касается одного большим пальцем, выбивая из груди старшего неожиданно громкий стон. Он рот рукой прикрывает, тонкие пальцы стыдливо закусывая. Вова на него смотрит с минуту нечитаемым взглядом, а потом резко к распухшей коже припадает губами, слегка прикусывает, всасывает и языком круговые движения выводит. Лёша от такого напора в спине резко выгибается, громкие стоны старательно глушит, но взгляда пристального не отводит. Когда левая рука Семенюка накрывает второй сосок, начиная покручивать его между пальцев, Губанов испуганно громко вскрикивает от удовольствия за крашеные волосы хватаясь. Тянет не резко, не стараясь принести боль, но и остановить очевидно не стремится.        Он и сам отстраняется, проходясь от груди к гладкому лобку нежной дорожкой поцелуев. Бережно приподнимает худые бёдра, наконец стягивая со старого надоедливые спортивные штаны с нижним бельём. Откуда-то сверху слышится облегчённый выдох и Вова, приподнимая голову, встречается с ним взглядами. Сколько в них не озвученных слов, чувств, какой же сильный сейчас в них бушует ураган. Смешивает страсть, любовь, тягу, желание и заботу, нежность и страсть. Безумный коктейль, и они уже выпили его до дна, разделили на двоих, и теперь только они вдвоём смогут стать дополнением друг друга. Лёша ему привычно доверяет, позволяет поднять тонкую ногу в воздух, положить её на крепкое плечо. Содрогается от трепетных поцелуев на икрах, прошедших под коленом, устремляющихся на внутреннюю сторону бедра. А там чувствительность на максимум выкручена, и громкий стон из горла вырывается, от укусов собственнических. Губанов ему полностью доверяет, когда смазанные пальцы медленно в узкое колечко мышц проникают. За обивку дивана короткими ногтями цепляется, жмурит помутневшие глаза и размеренно дышать старается. Он успокаивающий хриплый шёпот на ухо слышит, жмурится сильнее, чувствуя как его за руку берут, пальцы переплетая и в замок сцепляя.        — Потерпи немного малых, скоро боль пройдёт, — заботливо расцеловывая бледные впалые щёки шепчет ему младший, уже третий палец постепенно добавляя.        И Хесус ему доверяет, доверяет всегда, пальцы сильнее сжимает, стараясь свыкнуться с ощущением заполненности. Яркие голубые глаза раскрывает, когда твёрдая головка в анус упирается. Искусанные губы вновь и вновь терзая, ногами прижимает к себе Вовины бёдра, в себя глубже впуская. Семенюк входит не торопясь, но сразу на полную длину, тощие бёдра поглаживая. Слышит одобрительно громкий стон от парня под ним, и делает первые толчки. Осторожные, размеренные, нужный угол ищет, и солёные дорожки с прекрасных щёк сцеловывает. Наконец очки снимает, в искусанные губы нежнейшим поцелуем впивается, и толчки ускорять начинает. Звук пошлости, звук разврата и любви. Хлопки бьющихся друг о друга тел, мягкое причмокивание от мокрых поцелуев, и бесконечная любовь, о которой Вова шепчет хрипло на ухо. Сейчас он не врёт, говорит о том, как скучал, как нуждался и как безмерно любит.        Хес разнежился до последней частички своего тела. Каждый новый толчок приходится по простате, выбивая из груди сбитые выдохи и хриплые стоны. Он Вовину спину царапает от удовольствия, потом однозначно пожалеет, обо всех засосах и укусах, о царапинах и синяках. Но не сейчас. Сейчас он от оргазма глаза закатывает, громко любимое имя выкрикивая. Младший успевает сделать только несколько толчков, в сжимающемся Хесусе и кончает следом, устало на дрожащие руки опираясь. На восстановления дыхания у них уходит всего несколько минут. Лёша на него смотрит привычно неразборчиво, внезапно расплывается в дурацкой улыбке, и аккуратно очки на серые глаза надевает. Владимир тупит пару секунд, а после лучезарно, но устало улыбается, в родные губы сладким поцелуем впиваясь.