Выбор за тобой, Маринетт Дюпен-Чен

***

       К восемнадцати годам, оказывается, становится плевать на то, какую родственную душу тебе уготовила судьба, к какому человеку приведёт появившаяся метка. Маринетт не сказала бы, что сдалась, напротив, была полна сил, мотивации и веры в себя. Жаль, что после переезда Адриана она так и не смогла найти достойного кандидата на роль Супер Кота. Так обязательно верила бы и в своего напарника. Теперь так называемая метка, после всего прожитого, казалась сущим пустяком, безделицей. И если раньше она думала, как проснётся в это утро вся такая весёлая и с нетерпением будет ждать заветный знак (конечно, тогда она ещё надеялась на нечто, связанное с Адрианом), то сегодня встала, даже не став разглядывать своё тело. По правде говоря, она и вовсе забыла, что сегодня её день рождения. Усталость брала верх. Сейчас ей бы хотелось остаться без родственной души. Маринетт приходила к этому постепенно, долго и в какой-то степени мучительно, но пришла. Она герой. Ко всему ещё и хранитель квами. Не ей мечтать о любви. Потом всё равно придётся забыть свою жизнь, так зачем заводить бессмысленные отношения, семью? Она не станет примерным семьянином, увы.        Четырнадцатилетняя она бы не поверила, что может размышлять таким образом, но, как видно, может. Появится метка, она и пытаться искать не будет человека, с которым судьба её обручила. А без встречи с ним не появится и имя. Хотя, на самом деле, это всё чушь. Имя появится тогда, когда предначертано судьбой. В любой неожиданный момент на запястье может появиться чужое имя. И эта неопределённость убивала Маринетт.        Маринетт и не заметила, как повзрослела. Нет, разумеется, совсем взрослой она себя не считала (а кто считает?), но изменения, что произошли с ней, были заметны. Неуклюжесть, эта подростковая угловатость… куда делись? Ей всё думалось, что она по-прежнему нелепый четырнадцатилетний ребёнок, на чьи плечи взвалили огромную, тяжёлую ответственность под названием «Спасение Парижа». Она стала выше. Немного. Плечи как-то сами по себе расправились; милые хвостики сменились на небрежный, скоро сделанный пучок. Вместо маленькой сумочки, больше похожей на обширный кошель, — розовый шоппер с божьими коровками по шву. Розовый… Да, любовь к нему неизменна. Отобрать у неё розовый цвет всё равно, что выбросить у слабовидящего человека линзы. Без него некомфортно. Розовый цвет как напоминание, что она — это всё ещё она; частичка индивидуальности. А Бражник затих… Сколько он себя не проявлял? Год? Два? «Пусть дальше не объявляется» — благосклонно разрешала Маринетт. Проблем хватало и без него. Не столько геройских, сколько бытовых.        В прошлом году они окончили лицей. Собрались всем дружеским-геройским составом (представьте, и Хлоя была) и отпраздновали. На вечеринку прибыл даже Джагед Стоун. Он сделал им скидку, как в награду за всё то хорошее, что сделали для него именно эти ребята. Ну… не считая некоторых. Тем более, на празднике была Маринетт, чьё дизайнерское творчество ему так нравилось и Джулекка с Лукой. Какие-никакие, а всё же дети.        Лука искренне радовался за Маринетт, с которой у него когда-то так ничего и не вышло, и за их общих друзей. Он снова одаривал её затейливыми комплиментами, стихами, что писал сам: «Глаза твои — простор небес, а губы — мака первоцвет. Твоя душа — светлейший лес, где я нашёл тепло и свет. Ох, Маринетт, позволь опять тебя обнять, тебя забрать. Твой смех — вода, вода живая: смеёшься ты — я оживаю». И много-много подобных строк. У Маринетт была тетрадь, где он специально для неё выписал все стихи, которые посвящены ей. На той вечеринке и подарил. Иногда она открывает тетрадь, бережно поглаживает страницы и признаётся себе, что была бы не против, окажись её родственной душой Лука. У него, кстати, уже есть метка, а вот имя на запястье ещё не появилось. Маринетт не спрашивала, где метка расположена и как она выглядит. Да, любопытно, но и страшно тоже. Всё-таки он был в неё влюблён. Да и сейчас… Стоит ей ему позвонить, сказать: «Приезжай», и он сорвётся, бросит все дела, но приедет.        Родственные души это такая клетка на самом деле. Знать, что ты судьбой уже отдан человеку, а сердцем принадлежать кому-то другому… Это бремя. Вина за то, что ты любишь не того, кого следует. Вина за то, что понимаешь — ради этого другого ты готов бросить родственную душу. Маринетт не знала, каково это, но догадывалась. Да и сама чувствовала вину за то, что Лука её любит. Глупое ощущение. Ты ничего не сделал, но винишь себя. Винишь, ведь из-за тебя, возможно, кто-то останется без искреннего и всецелого внимания самого близкого, по идее, человека. Винишь, перебирая моменты прошлого и стараясь понять, где была допущена ошибка, почему в тебя влюбились, почему ты не смог в ответ? Как сказала бы Хлоя: «Просто нелепо». А ещё… Они тогда целовались. Возможно, на это повлияло, что Маринетт была подшофе — кто-то пронёс выпивку. Возможно, что-то другое. Но наличие факта не отменяется. Целоваться по своему собственному желанию, а не потому что нужно кого-то «расколдовать», действительно прекрасно. С тем, кого любишь, наверное, ещё прекраснее…        Маринетт гнала навязчивые мысли прочь, не позволяя этим пройдохам захватить всю власть в её голове. Лишь изредка нежно улыбалась, вспоминая его осторожные руки на своей талии, предельно ласковые губы, спокойствие и приятный шёпот стихов: «Пусть мир мне скажет: «Не твоя», не отвернусь и не уйду. Какая чушь, мол, не судьба, когда тебя одну люблю. Какая глупость, Маринетт, что я тебя отдам кому-то. Однако скажешь тихо: «Нет», и я покину это судно. В любви не может быть угроз, не может быть упорных ласк. Тебе задам опять вопрос, дабы покинуть через час». Лука самый настоящий романтик. Разве найти сейчас похожего на него? Всё-таки повезло его родственной душе. Жаль, правда, что ему придётся долго перевлюбляться. А сможет.?        Маринетт хотела для него счастья. Искренне надеялась, что, встретив свою судьбу, он примет её, не станет убегать. «А сама-то ты сможешь не убегать?» — ехидно интересовался внутренний голос. Маринетт не знала. То есть… понимала, что убегать точно не станет. Как, впрочем, и искать. Встретится с человеком, предназначенным судьбой? Хорошо, попытается объяснить, что она не готова к отношениям. Не встретится? Ещё лучше. Не нужно будет чувствовать вину за то, что не смогла оправдать ожидания этого человека. Вина за то, вина за это… А где же чувство свободы, м?        А ведь скоро ещё подавать документы в университет. Маринетт уже решила поступать в Paris College of Art. Прекрасное заведение, где нужны творческие способности, креативные идеи и прочее, в чём Маринетт была лучшей. Конечно, первое время будет очень сложно без Альи или вообще кого-то ещё из друзей — но что поделать, раз все разлетелись кто куда. К слову, Алья уже поступила в какой-то журналистский университет. Ей там нравилось. Она нашла себе приятелей и часто рассказывала о них. Маринетт не говорила, но очень ревновала и завидовала — с ними Алья теперь будет проводить больше времени, чем с ней. Увы. Взрослая жизнь, взрослые проблемы, взрослые границы. А раньше казалось, что нет ничего сложнее, чем быть Леди Баг. А выяснилось, что это чуть ли не самое лёгкое на её пути.        Рядом были родители. Сабин и Том всегда были рядом. Да, порой они пытались строить из себя строгих, но… в основном, они всегда были рядом. Раньше Маринетт смахивала то, что они такие отличные родители, так сильно любят друг друга и так преданы общему делу, потому что родственные души. А с годами всё чаще стала задумываться — влияют ли эти поганые метки вообще на что-то? Сабин и Том влюбились, ещё не зная, что это — предназначение судьбы. И лишь когда Том уже был готов делать предложение Сабин, на их запястьях появились заветные имена. Им просто повезло. А если бы не оказались родственными душами? Что тогда? Страдали бы… И не сдались бы. Уж слишком Маринетт хорошо знала родителей. Они бы сбежали, замазали бы метки, имена, подстроили бы их под друг друга и всё равно были бы вместе. Правда… Маринетт не знает, правда ли это, но во многих источниках пишут, что люди, решившие воспротивиться судьбе, никогда не смогут стать счастливыми, а быт их сломает. Проверять как-то не хотелось. Но любопытно было. Однако Сабин и Том всё же оказались родственными душами. И лучшими родителями на свете. Маринетт уверена, что таких… таких понимающих, любящих, заботливых нет ни у кого. Они поддержали её стремление попасть в Paris College of Art. «Там ты будешь как зёрнышко риса в нашем хлебе» — подбадривал Том, а Сабин, смеясь, кивала: «Твой папа прав». С щемящей нежностью Маринетт смотрела в такие моменты на них и с некой грустью понимала, что скоро придётся их покинуть. Птенчик не может вечно жить в родительском гнезде. А так хотелось… А нельзя.        Собрать бы сегодня всех ребят, отметить её восемнадцатилетие. Но согласились прийти Алья да Нино. Взрослая жизнь отобрала всех остальных. Маринетт поднимала глаза к потолку и молилась, чтобы Бражник не возвращался. Ну кто его побеждать будет? Она без Супер Кота сильна, но не полна. Да и к кому побежит в случае чего, раз у всех столько дел, проблем? Она — пистолет без патронов. Вроде и опасная штука, вот только бесполезная. «Мерзко чувствовать себя беспомощной, да?» — ехидно шептал внутренний голос, почему-то похожий на голос Хлои. Маринетт отмахивалась.        Собраться решили в каком-то небольшом уютном кафе, неподалёку от пекарни Дюпен-Чен. Зачем морочиться? Отплясали своё на выпуске из лицея. Уголки губ Маринетт слабо дёрнулись — она размышляла как старушка, прожившая целую жизнь. А прожила-то всего восемнадцать лет… Восемнадцать лет — ну что это для вселенной. Мелочь. Но вот как она их прожила, особенно последние пять лет… Это другой вопрос.        С одеждой тоже решила не заморачиваться. Какая-то светлая блузка, серые брюки. Красота в простоте, так? Снимая майку, она невзначай бросила взгляд в зеркало. И застыла. Не то, чтобы там было что-то такое шокирующее… Нет, было. Медленно, явно боясь полностью увидеть это, она развернулась и чуть повернула голову, закусывая нижнюю губу. Не вскрикнула и не отскочила от удивления, смешанного с суеверным страхом. Хотя безумно хотелось. «Меня что, били ночью?» — недоумённо предположила девушка и провела рукой по голой спине. Не больно. Версия, что ночью её накачали снотворным, вывезли куда-то, испинали, а потом привезли обратно, отменялась. Метка? Этот вариант казался не менее безумным, чем первый, но более правдоподобным. Обычно метки чуточку… чуточку меньше. Это очертания бабочки? Или просто тёмно-фиолетовое крестообразное пятно?        Ещё лучше. Страшно предположить, кого в мужья (или жёны) прописала ей судьба. Теперь тем более не хочется встречаться с этим человеком. «Брось. Не суди книгу по непонятной обложке» — мысленно твердила Маринетт и тут же осекалась: «Да как тут не судить?» Она передёрнула плечами — от одного взгляда на эту штуку стало не по себе.        С этим Маринетт решила разобраться позже — нет у неё времени и уж точно желания расшифровывать знаки судьбы. Надев блузку, брюки, подкрасив глаза и, захватив сумку с неизменной Тикки внутри, она побежала в сторону кафе.

***

— Маринетт! — Подруга!        Алья и Нино почти синхронно помахали ей, зовя за столик. Маринетт искренне радовалась за них. Влюблены, да ещё и… Она слегка заступорилась. В голове, как это бывает в часах, заработали мысли, словно механизм. А что, если человеку предначертано сначала полюбить родственную душу? Возможно, оно хочет как-то испытать будущую пару? Почему Лука тогда полюбил её? А она — Адриана? Любила ли она его вообще… Алья пощёлкала перед ней пальцами, обрывая резкий поток вопросов в её голове. — Земля вызывает Маринетт и просит приземлиться на стул.        Девушка нервно хихикнула на свою рассеянность и села. — Ну как, метка появилась? — Альины глаза сверкали любопытством.        Нино покачал головой, осадил её: «Ты бы поздравила для начала», на что Алья лишь отмахнулась, продолжая сверлить взором подругу. Маринетт очень сильно захотелось рассмеяться от подобного. Алья такая Алья. Не меняется. — Вообще, — неохотно начала именинница. — Что-то там есть. — Где там? — по-деловому поинтересовалась Сезар. — На заднице, Алья, — вылетело это рефлекторно, и Маринетт поспешила закрыть свой рот ладонями. Что всё равно не спасло от недовольных взглядов некоторых посетителей. Было видно, что и Нино еле сдерживается, чтобы не засмеяться. — На спине, — буркнула Маринетт, чувствуя, как горят щёки. — Форма, цвет, размер, — не отставала журналистка. — Я тебя, конечно, люблю, — Маринетт грозно нахмурилась и приподнялась. — Но ещё секунда — и ты растворишься в какой-нибудь чашке. Нино, не сдержавшись, захохотал. Девушки тоже улыбались. — Позже расскажу. Дай для начала поесть.        Алья и Нино подарили ей билет на выставку Жюльена Маринетти, скетчбук (ох, и сколько у неё не начатых стоит на полке) и книгу «Портрет Дориана Грея», на форзаце которой были написаны пожелания от многих бывших одноклассников — видно, Алья и Нино побегали ради неё. Глаза намокли от подступающих слёз. Пусть и не смогли прийти, но без внимания не оставили. С фамилии скульптора, похожей на её имя, Маринетт опять рассмеялась, но расцеловала Алью в обе щёки и обняла Нино, благодаря за милые подарки. — А ещё, — Алья немного смущённо отвернулась — так непохоже на неё. — Я бы очень хотела, чтобы ты была подругой невесты на… — На нашей свадьбе, — подхватил Нино.        Они выжидающе смотрели на Маринетт. Она как-то сосредоточенно ждала, когда это покалывание в носу пройдёт. — Конечно, я буду, — наконец ответила Дюпен-Чен. За долгое время она впервые чувствовала себя легко. Появившаяся утром метка на время забылась.        Нино убежал по делам, а Маринетт и Алья ещё решили погулять. Они остановились в парке. Маринетт внимательно разглядывала голубей. И, разумеется, Сезар поспешила напомнить о метке, про которую Маринетт так отчаянно не хотела говорить. — Рассказывай. — Да нечего рассказывать, — героиня Парижа как-то вся ссутулилась, стушевалась, вмиг напомнив ту девчонку, какой была давным-давно. — Уродливое фиолетовое пятно во всю спину. Не метка судьбы, а какое-то клеймо. Ах да. Напоминает чем-то бабочку. — Бабочку, — повторила Алья, не замечая состояния подруги.        А той было страшно. Беспокойство разливалось по всему телу, стоило вспомнить детали метки. И вроде бы причины-то нет. А страх есть. Панический, огромный и непонятный страх. — Агрест… — Что? — Маринетт прервалась от мрачных мыслей и недоумевающе посмотрела на Алью.        Причём здесь Адриан? Почему она вообще его вспомнила? В груди заныло, когда сердцу напомнили о том, в кого оно так было влюблено. Где он сейчас? Кажется, после окончания лицея уехал в Лондон. И отдал талисман кота… Руки непроизвольно сжимались в кулаки от воспоминаний об этом. В душе Маринетт была обижена. Обида была детской, но крепкой. Девушка не понимала, как он мог. Взять и вот так растоптать несколько лет их совместного геройства. Что случилось? Из-за чего? Иногда ей очень хотелось ему написать. Рука застывала на простом «Привет». Приходилось стирать. Она набирала заново, зная, что не решится отправить. Между ними даже дружбы не вышло. Какая там любовь… — Помнишь, ты как-то рассказывала, — торопливо начала Алья почему-то шёпотом. — Что однажды подумала, что Габриэль Агрест — Бражник. Всё потому, что у него очень много бабочек. Интерьер, дизайн одежды. Может, это связано? Может, Адриан — твоя судьба? — Ты ещё скажи, Габриэль Агрест, — проворчала Маринетт, но задумалась.        Вспомнилось всё, что она испытывала рядом с Адрианом, с Супер Котом; как мечтала об их совместной жизни, о первом поцелуе, ещё не зная тогда, что уже целовала его, пусть он и был под чарами Злобного Купидона. «Ну признай, ты по-прежнему хочешь этого» — внутренний голос усмехался. Маринетт замялась, понимая, что он в какой-то мере прав. — А мне тоже пора, — Алья взглянула на часы и тут же пояснила: — Сегодня беру интервью у одного бизнесмена. — Удачи! — крикнула вдогонку Маринетт и вздохнула. — Мне тоже не нравится это пятно. Маринетт хотела было закричать от испуга, но то была Тикки, вылетевшая из сумки. Конечно, особого смысла прятаться от ребят сейчас нет. Привычки лишь. Маринетт повертела головой, убеждаясь, что сейчас нет свидетелей и взяла Тикки в ладони. — Почему? — От неё исходит тёмная, ужасная аура, — квами задумчиво покачала большой головкой; как существо абсолютно чудесное и не научное, она умела чувствовать, пусть и немного, атмосферу, исходящую от знаков хозяев. — Мне кажется, твоя родственная душа — не самый лучший человек. — Не нагнетай, — взмолилась Маринетт, после чего призналась: — Мне и самой так кажется.        Девушка подняла голову к прозрачному небу и закрыла глаза. В голове всё звучало Альино: «Агрест».

***

       Как бы странно это не было, но сейчас она стояла перед домом (хотя, скорее, особняком, будем честны) Агрестов. Горделиво мрачно он возвышался за плотными стенами, и невольно Маринетт почувствовала волнение. Над домом будто бы сгущались тучи, хотя буквально секунду назад небо казалось кристально-чистым.        «Что привело меня сюда?» — Маринетт задавала себе вопрос и не находила ответ. Может быть, слова подруги подействовали на неё таким образом. А может быть, сама судьба, будь она проклята, заставила её прийти к дому, где жил её когда-то друг. Может быть, он здесь сейчас? Вернулся из Англии и ждёт не дождётся, когда к нему придёт она. Возможно же, что они с ним — родственные души? Возможно же, да? С другой стороны, она противоречит сама себе… Где же её уверенность, что ей родственная душа не нужна? Тикки осуждающе выглянула из сумки. — Не стоит, Маринетт. Не вороши то, что ворошиться не должно. И если эта метка должна была привести тебя к Адриану, то он, верно, уже давно не тот, каким ты его знала.        Маринетт опустила голову, принимая правоту своей квами. И вопреки принятию истины рукой потянулась к звонку. Тикки печально моргнула и вернулась в сумку. Маринетт умная девушка, но порой такая безрассудная.        Ей долго не хотели отвечать, и Маринетт уже смирилась, что ничего не получит от того, что пришла сюда, как ворота медленно, зловеще скрипя, отворились. Нет, конечно, всё это — происки её фантазии. Бурной фантазии. У Маринетт она всегда была в избытке. Ворота не скрипели зловеще. Они, кажется, вообще не скрипели. Да и дом был слегка дружелюбнее, чем его видела Маринетт. Не весёлым и сказочным замком, но уж точно и не тёмным страшным дворцом.        Маринетт сама себе казалась вором, пробирающимся в пустующий без хозяев дом, когда настороженно подходила, почти кралась к дверям. Когда и они приглашающе отворились, Маринетт почти закричала. Не от испуга — от неожиданности. На пороге стоял никто иной, как сам Габриэль Агрест. «А ты рассчитывала пробраться в дом Габриэля Агреста без известия о том Габриэля Агреста?» — мысленно ругалась на себя Маринетт. Она ударила бы себя по лбу, но строгий взгляд дизайнера сковывал тело.        «А ведь он года два на публике не появлялся» — Маринетт оценивающе, уже почти не смущённо, пусть и закусив нижнюю губу, оглядела дизайнера. Он выглядел болезненно, хотя был одет с иголочки. Не изменял стилю, даже сидя дома. Правда, волосы были слегка растрёпанными. Словно человеку в какой-то момент стало лень придавать волосам объем, лить лак, и он просто махнул рукой, оставляя как есть. Впрочем, ему даже шло. Ещё — глаза стали темнее, и тоска в них неизмеримым морем плескалась и печалила. Сколько она помнит, они почти всегда были такими — глубокими и усталыми. Была ли то усталость от жизни или от боли, Маринетт не знала. А его губы… А губы его шевелились. Маринетт покачала головой, понимая, что опять слишком сильно ушла в мысли. — Простите? Мсье Агрест неодобрительно нахмурился. — Я спрашиваю, что Вы, юная леди, забыли на пороге моего дома, — он терпеливо повторил свой вопрос и поджал губы, отчего те слились в тонкую нить. — Я… Я пришла, — она начинала, но растерянно замолкала, ведь сама не знала, зачем и почему пришла. В итоге — просто пожала плечами и опустила голову. — Не выгонять же мне Вас, — его тон вдруг смягчился, и Маринетт удивлённо вскинула голову. — Проходите.        Внутри было ещё мрачнее, чем снаружи. Или так лишь казалось. Занавешанные шторами, а оттого почти не впускающие свет окна только усугубляли положение. — Я не ждал гостей, — видимо, он заметил её немного испуганный вид и решил объясниться. — Тем более, — он покосился на неё. — Столь молодых особ.        Он привёл её в столовую. Маринетт помнила это место — здесь отец Адриана разрешил им отметить Рождество. Никто тогда не ожидал столь великодушного поступка со стороны замкнутого дизайнера. — Принести чая? — он выгнул бровь. — Кофе?        Она стушевалась под этим взглядом. Слишком часто за сегодня снова чувствует себя растерянной и нелепой. Ужасный день. — Чая, если можно, — почти неслышно прошептала девушка.        Она благоговела перед Габриэлем Агрестом и, в принципе, никогда этого не скрывала. Он был и оставался для неё кумиром. Идеал, к которому нужно стремиться. Как человек он нередко её немного разочаровывал, но восхищение всегда было сильнее. Оно шептало девушке: «Представь, сколько боли вынес этот человек, как ему нелегко». Оправданием это не было, но позволяло девушке продолжать его обожать. Вера в своего кумира порой крепче, чем вера родителей в своих детей. — Мне здесь не нравится, — Тикки чуть-чуть показалась из сумки, когда Габриэль покинул гостиную. — Мне тоже, — отчаянным шёпотом ответила Маринетт. — Я не понимаю, зачем пришла сюда.        Тикки сделала неоднозначный жест — будь у неё руки, он бы расценивался, как «развела руки в стороны». — Я тоже не понимаю, зачем ты пришла сюда. — Пусть это будет «визит к любимому дизайнеру», — Маринетт криво улыбнулась.        Тикки хотела что-то добавить, но послышались шаги Габриэля. Квами пришлось юркнуть обратно в сумку. —Я не знаю, какой чай Вы предпочитаете, а потому сделал на своё усмотрение, — он поставил одну кружку перед ней, вторую же — перед собой, после того как сел за стол недалеко от девушки. — Лавандовый, — он преподнёс чашку к носу и, вдохнув нежно-сладкий аромат, устало улыбнулся. — Натали часто делала его мне. Говорила, мол, успокаивает.        Маринетт уповала на то, что сидит так близко с лучшим по сей день дизайнером Франции, удивлялась тому, какой он на удивление домашний и не такой строгий, каким он ей запомнился, а потому до неё лишь спустя мгновение дошёл смысл слов. — Делала? — О, Вы не знали? — он отставил кружку. — Натали скончалась полтора года назад, — взор мужчины, казалось, застекленел. — Болезнь забрала её у меня, — горечь сливалась с непонятной виной.        Маринетт замерла с чашкой в руках. Та обжигала её ладони, но это было последним, о чём думала девушка. Сейчас её волновали более тяжёлые мысли. Ответы сами вставали на свои места. — Значит, Адриан… — Не перенёс потерю, — Габриэль кивнул и отпил чай. Несмотря ни на что, он сохранял невозмутимое спокойствие. По крайней мере, внешне.        «А Вы не выходили в свет по той же самой причине», — Маринетт произнесла это лишь в мыслях. Ей стоило сохранять хоть какую-то долю тактичности. Она прошептала, еле разлепив губы: «Соболезную». Обида на Адриана медленно рассеивалась. На место неё приходило чувство вины. Лишь мучал вопрос — почему не сказал ей? Он ведь говорил, что нет никого ближе, чем она. Разве что-то изменилось? А Натали жаль. По рассказам Адриана, это был прекрасный человек. Женщина, что заботилась о нём, как о родном. — Даже не знаю, почему такой болтливый сегодня. Я давно ни с кем не вёл подобных бесед. — Я могла бы… — Маринетт закрыла себе рот обеими руками и со страхом взглянула в сторону дизайнера. Ну что же сегодня за проблема с держанием мыслей.        Габриэль приподнял брови. — Что бы Вы могли, юная леди? — Приходить к Вам, — тихо пискнула девушка и тут же уткнулась в свою чашку.        Однажды она чуть ли не нападала на него, думая, что он не позволит Адриану ехать в Нью-Йорк. Вспоминать стыдно. И вместе с тем — весело. Некая гордость за тот разговор всё ещё присутствует в её сердце. «Вы меня убедили» — эти слова, как трофей. — Смелое предложение от чуть ли не школьницы, — Агрест вновь позволил себе мягко улыбнуться. — Вы всегда были чересчур смелой.        Кажется, тоже вспомнил. — Но знаете, Маринетт, — надеюсь, правильно помню Ваше имя, — я не против. Думаю, хорошая компания избавит от вечерней скуки.        Она почти взвизгнула. Что угодно ожидала от этого визита, но посиделки с самим Габриэлем Агрестом?! Судьба решила ей сделать подарок на день рождения? Потому привела к дому Агрестов? — Невероятно, — вслух прошептала она и тут же осеклась, надеясь, что не выглядит слишком фанатичной. — Ах да, я совсем забыл. У меня где-то были пирожные. Позвольте Вас угостить.        Маринетт кивнула.        Когда он снова ушёл, у неё наконец появилась возможность подробнее рассмотреть обстановку. Стоило сразу уловить, что здесь не очень свободно дышется — пыль буквально летала в воздухе. Но совсем грязно не было. Возможно, раз в неделю дизайнер нанимал домработницу. И то, скорее всего, от безысходности. У самого, наверняка, не было ни сил, ни желания. Девушка не могла не заметить и синяки под глазами, и болезненную худобу мужчины. Если раньше он был в меру стройным, то теперь выглядел как… красивый Кощей. Это пугало девушку. Неужели одиночество настолько съедает человека? Оставляет лишь кости напоследок? Он за неё, за Маринетт, как за последнюю соломинку ухватился. Это уже о многом говорит. Габриэль, которого она знала, — не искал контакта с людьми. Этот же устал от вечной тишины. Разговоры бывают, наверное, лишь по работе. Да и то — какая работа, если он новую линию одежды выпускал где-то года два назад? К мужчине зарождалась жалость. — Маринетт, брось это, — на неё из сумки шикнула Тикки. — Здесь царит одиночество, и ты ничем не сможешь помочь. — Почему ты так думаешь, Тикки? — Потому что…        Ей снова пришлось резко прерваться. — Шоколадные пирожные, прошу, — мужчина поставил перед ней блюдце с угощением. — Благодарю, мсье Агрест, — Маринетт кивнула, разглядывая пирожные. — Любите сладкое? — Нейтрально относился к нему до поры, до времени. А в последнее время различные конфеты, торты в моём холодильнике не кончаются.        «Не удивлюсь, если кроме сладкого там ничего нет», — Маринетт осторожно попробовала пирожное — будучи дочерью пекарей-кондитеров, она строго относилась к подобной еде; этот десерт почти порадовал. — Сладким Вы пытаетесь создать ощущение радости? — напрямую спросила Маринетт, облизывая ложечку.        Брови Габриэля в который раз поползли вверх — дерзость этой леди удивляла.        Маринетт же вспомнила, как мама делилась с ней своим наблюдением: «Больше всего сладкое обожают одинокие, грустные люди. Чтобы хоть как-то бороться со стрессом — едят сладости. У них всегда в кармане найдётся конфета, а чай пьют, как минимум, с тремя ложками сахара».        Девушке даже захотелось пригубить чай из кружки Агреста — убедиться в своих догадках. Спустя молчание модельер расслабленно пожал плечами: «Может быть». — Раньше не с кем было разделить, потому многое просто пропадало. Теперь же, юная леди, я думаю, Вы не откажетесь, если я буду делиться сладким с Вами.        Маринетт улыбнулась.        Когда с пирожными и чаем было покончено, Габриэль вновь спросил: — Так зачем Вы всё-таки посетили мою скромную обитель?        Маринетт поперхнулась: «Скромную?» Немного подумав, девушка поняла, что врать не стоит. Лучше сказать как есть. — Сегодня моё восемнадцатилетие. Как Вы знаете, мсье Агрест, в эту дату появляются метки, ведущие к родственной душе. И я подумала… — она растягивала слова и отводила взгляд. — Вы подумали, что я Ваша родственная душа? — уточнил Габриэль.        Маринетт смущенно замахала руками, краснея и бессвязно лепеча или вскрикивая: «Нет-нет!.. То есть… Вы не подумайте! Просто… Бабочки… Агрест… Адриан…» — Адриан уже встретил свою родственную душу, — Габриэль прервал поток слов.        Маринетт вмиг застыла. — Кого? — Я не помню её имя, — признался дизайнер. — Но что Вы сказали про бабочек? — Да уже неважно… — Маринетт отмахнулась и вздохнула.        Её мечты никогда не сбывались. Было бы удивительно, сбудься они сегодня. Впрочем, — она оглядела стоящего неподалёку Габриэля, — одна мечта точно сбылась. — Я надеюсь, Вы же не откажетесь из-за этого от собственного предложения? — мужчина внимательно на неё смотрел. — Нет, конечно!        Дизайнер вновь позволил себе мягкую, снисходительную улыбку. — И да: с днём рождения, мадмуазель Дюпен-Чен.

***

       Маринетт стала часто навещать Габриэля Агреста — по вечерам выходных, иногда — после учебного дня в университете. Этот дом больше не казался опасным и страшным местом. Повлияло ли на это то, что Маринетт постепенно привыкла или наконец открытые и впустившие свет окна, девушка не знала, но её это устраивало. В отличие от ворчащей Тикки. Дома она суетливо летала перед Маринетт и ворчала то о возрасте дизайнера, то об атмосфере особняка; порой приплетала и метку. Как та была связана с Габриэлем Агрестом, Маринетт не понимала, но слушала и послушно кивала, а на следующий день возвращалась к мужчине. С ним было интересно.        Он открывался ей. Маринетт чувствовала непонятную гордость, хотелось показать всему миру язык — вряд ли Габриэль с кем-то ещё проводит столь откровенные беседы. Ну… как откровенные… По крайней мере, он не общался с ней снисходительно, а также мог утолить её любопытство, если оное просыпалось.        Темой их разговора могло стать что угодно — от нарядов до мировых проблем. Наиболее частыми темами были любовь, смерть, жизнь. Мужчина говорил, что это самые вечные и непонятные вещи на Земле, а потому беседы о них более интересны. Маринетт была готова возразить: ей любая беседа с Габриэлем была одинаково интересна. Порой они вместе читали книги — у Агрестов была огромнейшая библиотека. Маринетт не была прямо уж заядлым читаталем, но хорошая книга будет хорошей в любых руках, а у Габриэля в библиотеке хороших книг было много. Он садился в кресло, а она — на подоконник или куда-нибудь на пол — ей очень нравился мягкий ковёр в этой комнате. Модельер специально подбирал книги, в которых был схож посыл, но различны подходы — чтобы спорить. Маринетт нравилось с ним спорить, пусть она и знала, что проиграет — аргументы мужчины всегда перевешивали её. Или же он умел их так подать. Суть не менялась.        Иногда они пили чай, как в вечер, с которого всё и началось. Маринетт делала различные замечания угощениям, теперь не стесняясь, а Габриэль внимательно слушал, чтобы в следующий раз при покупке уже знать.        Иногда… Иногда он что-то рисовал в своём альбоме, изредка поднимая на неё взор. Обычно он уходил глубоко в себя, и, не решаясь его тревожить, Маринетт занималась каким-либо рукоделием: вышивала, вязала; могла, как он, сесть рисовать. Она не знала, что рисует в альбоме мужчина, но её блокнот, к её стыду, был почти целиком забит зарисовками дизайнера: вот тут сидит в кресле, читая книгу, здесь пьёт чай, на этой зарисовке смотрит в окно и самое заветное — его пальцы, держащие сигарету.        Оказалось, что Габриэль Агрест тот ещё курильщик. Сначала он избегал говорить об этом и, кажется, стеснялся своей вредной зависимости. Позже начал курить при девушке. Маринетт понимала, что курение — весьма пагубное дело, но всё, что могла себе позволить — это завороженно наблюдать. Раньше ей не доводилось находиться с Габриэлем на близком расстоянии, а потому горький запах никотина не улавливался. Ко всему прочему он перекрывался одеколоном и духами мужчины. Последние сочетали в себе сладкую горечь грейпфрута, холодную свежесть мяты и, определённо, кофе — это разнообразие, как никакое другое, подходило к имени дизайнера, которое характеризовало его как властного, но одинокого лидера (да, на досуге Маринетт решила почитать об имени Габриэль). Запах кофе, возможно, появлялся и от самого кофе — Габриэль не упускал шанса попить его, что не особо радовало Маринетт. Кофе не очень полезно для здоровья. Да и сигареты, в принципе, тоже… Его сигары явно были крепкими — порой у девушки слезились глаза от едкого дыма, что летел в её сторону, она неловко кашляла, но ничего не говорила. Дизайнер сам замечал и тушил сигарету.        Родители тоже неодобрительно косились, напоминая этим Тикки. Они радовались, что их дочь нашла такого образованного и успешного собеседника. И настораживались — с чего бы Габриэлю Агресту интересоваться их дочерью, когда он и своим сыном не особо интересовался. Сабин часто намекала, чтобы девушка носила с собой газовый баллончик или подобные штуки. Маринетт смеялась — что ей сделает этот человек? Тем более, она — Леди Баг. Уж постоит за себя в случае чего. А такой случай вряд ли прозойдёт. По крайней мере, она так думала. Она не видела Габриэля злодеем, пусть и помнила его отношение к Адриану. Вряд ли дизайнер является маньяком, всё это время лишь втирающимся в доверие. Она видела, как постепенно менялся его взгляд — в печальной темноте появлялся свет, и этот свет её согревал.        Сегодня ей пришло в голову, что она не видела имени на руке Габриэля — манжеты всегда скрывали запьястья дизайнера. Очевидно, что там «Эмили», но почему-то захотелось проверить — очерёдной порыв любопытства. — А Вы с женой, — она начала украдкой, осторожно, вышивая бабочку на берете, сидя рядом с креслом Габриэля — к нему спиной. — были родственными душами? — Были.        Габриэль ответил коротко, но это означало, что у Маринетт есть шанс ещё узнать подробности. Она слегка замялась — тактично бы не напоминать о мёртвой жене человеку, — но, не сдержавшись, выпалила: — А покажете запястье? — Оно пустое. — Пустое? — Маринетт озадаченно посмотрела на него. — Абсолютно. Так и не появилось там имя моей возлюбленной, — послышался тихий, печальный смешок. — А как вы… как вы поняли… — Нам просто было хорошо вместе. Эмили была бесконечно светлым человеком, рядом с ней было тепло. Может быть, наша с ней любовь и не была задумкой судьбы, но я не жалею о том, что отдал своё сердце именно ей.        Маринетт молчала, машинально продолжая вышивать, однако взгляд был направлен в пустоту. Эти слова её затронули — неужели так можно? Послать к чёрту все правила, судьбу, мир и… просто любить? Интересно, а Лука бы смог так ради неё.? Точно смог бы. Она не смогла бы. Уважение к Габриэлю лишь возрастало. — А если сейчас встретите свою судьбу? Сможете любить этого человека?        Ответа не последовало. Маринетт, замешкавшись, повернула голову. Габриэль улыбался. — Всё зависит от этого человека, юная леди. Окажись Вы моей родственной душой, то я бы, возможно, не отказался от судьбы.        Маринетт зарделась и развернулась к себе. С листка скетчбука на неё глядели тёмные глаза модельера.

***

       Спустя несколько месяцев впервые за долгое время в Париже состоялся показ мод от Габриэля Агреста. Маринетт была почётным гостем. Она пробиралась сквозь толпу людей, ища дизайнера, пусть и понимая, что он сейчас вряд ли здесь. Где-то там бегала и всё вокруг фотографировала Алья — она не могла пропустить такое событие и не написать статью. Задумавшись, Маринетт врезалась в чью-ту спину. — Простите, — выпалила девушка, не глядя на лицо своей жертвы и помчалась было дальше, но удивлённый знакомый голос её остановил: — Маринетт? — Адриан?!        Девушку вмиг окатило ураганом всех различных эмоций: были там и та самая детская обида, и радость от встречи с когда-то близким другом, и вина, что так и не осмелилась написать, и множество, огромное множество других. Маринетт даже повело в сторону — ей казалось, что сейчас у неё закружится голова. Но её радовало ещё и то, что сейчас сердце не танцевало бешеную чечётку рядом с Адрианом. А он изменился. — Ты не любил такой строгий стиль, — мимолётом подметила девушка. — А ты всегда ходила с двумя хвостиками, — парировал бывший напарник; Маринетт тут же пригладила волосы, заплетённые корзинкой и оттого напоминающие корону — хотя тёмный цвет и украшение в виде золотистых невидимок делали её голову похожей скорее на ночное небо. У самого Агреста волосы отросли, и сегодня он заделал их в хвост. Это было… непривычно. — Слышал, — Адриан взял два бокала шампанского с подноса мимо проходящего официанта, один подал Маринетт — та ненароком бросила взгляд на обручальное кольцо на его пальце. — Ты сегодня почётный гость. Интересно, почему? — Самой бы узнать, — Маринетт, улыбнувшись, пожала плечами. Она действительно не знала причину данного подношения со стороны дизайнера. Она и ждала, и боялась начала показа. — Так ты нашёл родственную душу? — отпив алкоголь, начала Маринетт.        Вместо ответа Адриан приподнял руку. — Мы обручились с ней. В следующем году… — Поняла, — девушка поспешно кивнула.        В следующем году он поженится. — Скоро свадьба Альи и Нино. — О, я знаю. Нино пригласил меня в качестве друга жениха.        Маринетт облизнула губы. Все женятся, женятся. Не рано ли? Маринетт мотнула головой. А чего ждать-то, раз отыскали друг друга. — А ты, — он повернулся полубоком. — нашла родственную душу?        «Я надеялась, что это ты» — чуть не вырвалось у Маринетт, она вовремя прикусила язык. — Нет, — она покачала головой. — Не нашла. — Я думаю, что судьба даст тебе хорошего человека. Ты достойна всего лучшего. Жаль, что мы не смогли… не смогли быть вместе после снятия масок. Как думаешь, сумели бы пойти наперекор всем… моя леди?        Маринетт, казалось, не дышала, когда Адриан говорил столь откровенные вещи. И одновременно не чувствовала ничего. Душа не трепыхалась от слов, которые раньше бы её расплавили. «Не любила», — медленно, с тягучим удовольствием наконец поняла Маринетт. Она чувствовала себя вышедшей из клетки. И плевать, что вышла в другую клетку. Всё равно на шаг ближе к свободе. Такой нужной и желаемой свободе. — Нет, — тихо прошептала Маринетт. — Не смогли бы…       Адриан замолчал, внимательно рассматривая её лицо. Спустя время, словно сделав выводы, он сказал: — Да, ты изменилась.        Обрывая их скомканный разговор, зазвучала элегантная музыка. Жужжащий шум в зале стих как по мановению волшебной палочки. Маринетт и Адриан повернулись к подиуму. Модели шли в таких костюмах, что Маринетт теряла дар речи. Габриэль однозначно был лучшим в индустрии моды. Фасон нарядов не был сильно оригинальным — когда-либо такое уже встречалось в истории. Но дизайнер умудрился в любой наряд вставить что-то такое, отчего он казался необычайным и интересным. И в каждом она видела что-то от их встреч. Маринетт не могла объяснить, просто видела в каждом платье или костюме деталь, напоминающую тот или иной их разговор. Мода Древней Греции, любовные муки, жестокость смерти и прочее, прочее, что зарождалось в их беседах. Она даже не заметила, как последняя модель скрылась за тяжёлыми кулисами, и на сцену-подиум вышел создатель всех этих чудных образов — Габриэль Агрест. Его встретили аплодисментами. Сегодня его привычный светло-бежевый костюм сменился на тёмно-синий. Кого-то он в нём напоминал… но кого? Маринетт решила не зацикливаться на этом. — Благодарю всех пришедших на данный вечер, — слышались щелчки фотоаппаратов, тихие переговоры. — Многие ждали моего возвращения, и вот мои творения снова перед вашим взором. Однако, я, — Габриэль направил взгляд ровно туда, где стояла Маринетт, и внутри неё всё сжалось. — Должен сказать, что если бы не одна девушка, избавившая меня от скуки и одиночества, ставшая моей музой, то никакого бы нового показа не состоялось, и я бы не стоял перед вами. Она сейчас в этой зале, слышит меня, и я обязан бы перед ней склониться — никогда ещё я не чувствовал себя столь живым.        Маринетт замерла, но это было совсем не похоже на то, когда она слушала Адриана — сердце билось в груди, и этого было достаточно, чтобы понять — она влюбилась. Она даже на мгновение забыла, где она находится и что вокруг так много людей. Ей казалось, он говорит это всё, стоя на близком к ней расстоянии. Не там, на сцене, а здесь, напротив неё. Она, резко заморгав, опустила взгляд в пол. Надо было спасаться от этого ещё в самом начале, а сейчас поздно. «А зачем спасаться?» — вдруг спросил внутренний голос. И вправду… Она уже влюблялась в Адриана, и эти чувства смогли утихнуть. Смогут утихнуть и в этот раз. Смогут же, да?        Габриэль спустился к ним. Сын и отец поприветствовали друг друга сухо. Не было видно, что кто-то из них скучал. Адриан притянул Маринетт к себе за руку и язвительно, чем напомнил образ Супер Кота, проговорил: — Можно уже Маринетт называть матерью?        Маринетт уставилась на него с неподдельным изумлением. Габриэль ничуть не смутился — мужчина привык сохранять бестрастие. Он лишь приподнял брови и спросил, чётко расставляя слова и глядя свысока — как бы Адриан не вытянулся за пару лет, он всё равно был выше: — Что ты несёшь? — Слепой не заметит, как вы друг на друга пялились, — выдал Адриан.        Возможно, он ревновал. Возможно, бесился. В конце концов, когда девушка, когда-то влюблённая в тебя, смотрит на твоего отца взглядом ровно таким же, как смотрела когда-то на тебя, стоит невольно задуматься.        Маринетт что-то было залепетала, но была остановлена приподнятой ладонью Габриэля. — Лондонский туман не пошёл тебе на пользу, — Габриэль покачал головой.        Адриан лишь недовольно цыкнул и отпустил девушку. А ей хотелось ударить бывшего напарника.        В сумочке (сегодня пришлось взять маленькую) появилось характерное шевеление. Невольно Маринетт бросила взор на кольцо Супер Кота, которое она решила надеть на это мероприятие, предполагая, что встретит Адриана. Да и Плагг чуть ли не плакался. Ей было жаль Плагга — за время их геройства он привык, даже привязался к Адриану. Плагг был в числе первых, кому своим поступком парень разбил сердце, пусть он и знал причину. «Кто теперь будет новым Супер Котом?» — тоскливо спрашивал Плагг, и Маринетт понимала, что впервые видит этого квами таким унылым. — Нам нужно поговорить, — она, как он чуть раньше её, схватила Адриана за руку и повела подальше от людей. Габриэль как-то хмуро проводил их взглядом и направился к репортёрам, что уже заждались модельера-дизайнера. — Ты ни с кем не хочешь пообщаться? — С кем? — Адриан равнодушно повёл плечом.        Маринетт не успела ничего сказать. Её прервал тонкий вскрик: «Адриан!» Плагг вылетел из кольца и с разлёта ткнулся в грудь парня. Адриан заступорился. — Плагг… — прошептал Агрест. Он слегка накрыл ладонями квами, словно обнимая. В его глазах появилось что-то наподобие слёз. — Знаешь, — Маринетт взялась за кольцо на пальце, начала медленно снимать — и Плагг, и Адриан уставились на неё непонимающе. — Никто не сможет тебя заменить. Адриан, начиная понимать, протянул ладонь, и родной талисман упал в неё — он чувствовался как прощение. Адриан поспешно надел кольцо. — Мне очень сложно без тебя, — как бы она не старалась, в голосе появился намёк на упрёк и подступающие рыдания. — Благо, Бражник совсем не появляется, и я, как Леди Баг, Парижу не особо нужна. Так, ловлю изредка преступников, — она, грустно усмехаясь, пожала плечами. — Снимаю кошек с деревьев.        Она медленно облизнула губы, покачала головой своим мыслям, смотря куда-то в сторону. — Пожалуйста, оставайся тем, кто ты есть, — она подняла глаза на Адриана. — Прилети, когда мне нужна будет твоя помощь. Это всё, о чём я тебя прошу.        Адриан, вдруг поняв, что повёл себя несколько минут назад как последний мудак, крепко обнял бывшую напарницу-одноклассницу-подругу-возлюбленную. — Ты… — он не закончил мысль. — Теперь я снова буду пахнуть только сыром.        Они оба почти синхронно посмотрели в потолок, дабы скрыть подступающие слёзы и расслабленно расмеялись. Стена, появившаяся между ними, разрушилась. — Так что у вас с моим отцом? — спросил Адриан, когда они возвращались в залу. — Ничего! — Маринетт возмущённо нахмурилась. — Как тебе вообще в голову пришло, что между нами что-то есть? Мы просто хорошие собеседники. Не более.        Адриан что-то промычал — он уже успел затолкать в рот какое-то пирожное. — Ладно, поверю, — он сглотнул. — Познакомишь со своей будущей женой? — Она осталась в Лондоне — учёба, всё такое. А она до чёртиков отвественна. И, по секрету, — он наклонился, стреляя глазами в сторону Габриэля. — Она боится моего отца.        Маринетт хихикнула. Ну да, она бы тоже боялась. — Какие люди! — к ним подскочила весёлая Алья.        Она поцеловала Маринетт в щеку, крепко обняла Адриана — она тоже по нему скучала. — Нет, ну твой отец просто гений мира моды, — громко заявила Алья. — Ну ещё бы, — проворчал Адриан. — Давай, рассказывай, как жизнь! — Алья толкнула его локтем в бок.        Дальше вечер потянулся в дружеской обстановке. Маринетт, Адриан и Алья смеялись, делились новостями. Не хватало только Нино. Домой Маринетт вернулась немного пьяненькая, весёлая и сонная, а потому размышления о событиях прошедшего дня, в особенности, чуть ли не посвящения Габриэля ей линии одежды, решила подумать завтра.

***

       — Прошу, юная леди. Маринетт благодарно кивнула и вошла в ставший уже родным огромный дом Агрестов. Здесь становилось более светло и комфортно с каждым новым приходом Маринетт. — Вчера Вы сказали… — она прошла мимо картины с Эмили и запнулась, — призрак умершей жены злится, не иначе. — Сказал, что именно благодаря Вам создал эту коллекцию одежды, Вы стали моей музой, — он остановился за её спиной.        Маринетт развернулась. — И что с Вами я чувствую себя живым, — он степенно кивнул, кротко улыбаясь. Сегодня дизайнер имел, как видно, прекрасное настроение. Маринетт опустила голову, взглянула на запястье, которое неимоверно жгло последние несколько секунд.        Когда ты выбираешься из одной клетки, то обязательно попадаешь в другую. Это неизменный парадокс. Мир не даст тебе свободу, как не проси. — Габриэль, — тихо прочитала Маринетт.        Буквы издевательски вились на запястье. Появившееся имя ощущалось цепью. Глаза Габриэля расширились, и он поспешно отогнул рукав рубашки. «Маринетт». — Так это пустующее место, — Габриэль перевёл взгляд на неё. — Всё это время было для Вас.        Маринетт всхлипнула, зажмурила глаза, из которых медленно потекли слёзы. «Оставалось бы лучше пустым!» — Вы расстроены этим? — он приподнял её голову за подбородок, большим пальцем вытер мокрую щеку, и Маринетт, не сдержавшись, рыдая, уткнулась лицом в чужую грудь. В нос ударил запах табака, духов. Габриэль поглаживал её по спине. Это немного, но успокаивало.        «Окажись Вы моей родственной душой, то я бы, возможно, не отказался от судьбы» — прозвучало в мыслях. «Мне придётся отказаться» — девушка судорожно вздохнула. Никакой любви, никакой романтики, никаких родственных душ. Так, верно, будет проще. И в старости остаться одинокой старушкой, потерявшей память. А быть может, умереть хранителем талисманов. Всё лучше, чем дать надежду на… Разве любимый человек не поддержит, когда она потеряет память? Маринетт мотнула головой. Нет-нет. Нельзя даже думать об этом. Но об этом думалось. «Я просто не хочу, чтобы мой любимый человек через это проходил… Тем более, Габриэль Агрест. Он уже терял свою любовь», — Маринетт зажмурилась. — Мне нужно Вам кое-что сказать, — она решительно отодвинулась от модельера.        Тикки точно не простит её за это. И пусть выход есть всегда, сейчас она видит только такой. Прости, Тикки. Маринетт выпрямилась. — Мне очень жаль, что мы не сможем быть вместе, мсье Агрест, — ровно произнесла девушка. — Это из-за возраста?        Если бы дело было только в возрасте…        Давай, Маринетт, ты не так плохо знаешь Габриэля Агреста, как думаешь. Он был с тобой откровенным, пришло время быть откровенной тебе. Тем более, он не из тех, кто предаст публике чужой секрет. Верно? Пальчики девичьих рук нервно дёргались. Вздох. Тяжёлый выдох. — Я Леди Баг.        Молчание. — Ты, верно, шутишь… — модельер не заметил, как перешёл на ты. Он попятился. Его лицо выражало какой-то безумный страх.        Маринетт никогда не видела его настолько растерянным. Уголки губ мужчины дёргались, словно он порывался рассмеяться. — Я — Бражник, — горький истерический смешок сорвался с губ Габриэля.        Что же. Не так плохо, но и не так хорошо.        Мир Маринетт разбился на миллион осколков. Когда отчаяние накроет с головой, ты поймёшь, насколько не всесильна. Насколько жизнь коварна и сурова. Когда ты снова научишься дышать и будет не больно жить, тебе перекроют кислород. — Так когда-то давным-давно я была права…        Торжества не было. Лишь тупая мерзкая боль где-то в сердце. — Позвольте мне всё объяснить, Маринетт… Как ни странно, это было похоже на мольбу. — Объясните, — бессильно прошептала девушка. — Всё, что я хотел — вернуть к жизни свою жену. Не понимая, что смерть не подвластна людям, я мчался за талисманами, словно сумасшедший. Но это лишь добавляло страданий — умерла Натали, отвернулся сын. Я уже не хотел ничего. Я вставал утром, механически что-то толкал в рот и ходил по дому как неприкаянный. А затем… Пришли Вы. Вы вошли в мой дом, как солнце восходит на небе, заставляя ночь смениться нежным утром. Вы стали лекарством от одиночества. И, как оказалось, позже — были моей родственной душой.        Он встал перед ней на колени, взял за руки. Маринетт было неловко. Ей чудилось, что Эмили с портрета смотрит укоризненно. Но на кого из них..? — Достоин ли я Вашего прощения?        Маринетт молчала. Она не знала, не понимала, что чувствует сейчас. Запутавшись в своих ощущениях, она усиленно пыталась найти выход из этого лабиринта. — Не я должна Вас прощать, — наконец проговорила девушка. — Отдайте талисманы. Это всё, что я прошу.        Габриэль встал. Он не смотрел в глаза девушки. Рука потянулась к броши на вороте. — Подождите здесь, — коротко бросил дизайнер.        Выйдя из кабинета со вторым талисманом, он сам вложил ей в руки оба, заставил сжать в кулаки.

***

       Дома Маринетт расплакалась. Тикки молчала, пусть и хотелось заявить: «Я говорила». Квами радостно приветствовали давно потерянных Дусу и Нууру и сочувственно шептались о ситуации их хранительницы.        Теперь перед ней стоял выбор. Тяжёлый, отвратительный выбор. Можно простить всё. Можно вернуться. Сказать, что любит, что рада такому исходу. Попросить показать метку, характеризующую именно её, открыть свою. Бабочка… Чёртова тёмная бабочка. Судьба — злодейка. И отрицать это просто нельзя. Пророчила в любовь ей Бражника, с которым она сражалась несколько лет*! Ирония, усмешка… проклятие. Можно… забыть. Навсегда. Никогда не возвращаться больше в дом, с которым связано столько счастливых моментов. Вычеркнуть из памяти абсолютно всё, наложить на имя дизайнера табу и жить самой обычной жизнью, быть самой обычной девушкой… Последнее, правда, никогда ей не удавалось.        Маринетт вытерла слёзы, встала и посмотрела на себя в зеркало. Вернулась к тому, отчего с успехом сбежала — к растерянности и беспомощности. Именно с Габриэлем она всегда чувствовала себя той самой четарнадцатилетней девчушкой… Маринетт открыла скетчбук, пролистала страницы, каждая из которых пестрила лицом Габриэля Агреста. Она огладила чистую страницу.        Выбор за тобой, Маринетт Дюпен-Чен.