«Нет выхода»

Любовь моя всегда выходила мне боком, Ножом, подставленным к горлу: Еще не больно, но страшно выдохнуть.

Отчаяние и пустота — как же мучительно больно эти чувства отзываются в далекой глуби запутанных внутренностей. Никогда они не были так родны, так до одури не заменимы и даже нужны, как сейчас, когда уж лучше чувствовать каждую секунду своей бессмысленной и безнадежной жизни этот желчный привкус, чем не чувствовать вовсе ничего. Хотя жизнью это и язык не поворачивается назвать. Скорее, бесполезный кусок чего-то утраченного, скомканный обрывок неясного и запутанного бытия. Бытия, нынче напоминающего туннель. Тот не то, что и намека на свет на дает, так еще и душит своей замкнутостью и замурованностью с двух концов. Низкие потолки оставляют на макушке ушибы, извечные и нескончаемые стены — ссадины на руках, а воспоминания — бездонную яму в груди. Выпороть и выпотрошить бы, да все ж лучше, чем ничего. Все ж лучше, чем глушить алкоголем и рвать волосы от безнадеги. Сильнее ножа кромсают и без этого исполосованную в клочья душу те осколки воспоминаний, затаившиеся на самом дне. Они зазубрились и распространились повсюду: они в венах, они в крови, они в сердце. Тони Старк тоже всюду — конкретно в сердце. Его никак не выдернешь, потому что он с корнями обосновался внутри, оплел все органы и заполонил легкие, создавая помехи дыханию. Он в вечной нехватке воздуха, он в дрожи в руках, он в кошмарах по ночам. Воспоминания действительно калечат сильнее всего. Прокручивая в сотый — четырнадцатимиллионный — раз событие за событием, слово за словом, взгляд за взглядом, маг не чувствует ничего, кроме боли. Словно бесконечная кинолента, которая не может остановиться. А Стивен и не против. Тони Старк, в общем-то, с самой первой секунды их встречи раздражал Стивена. Как только заискрил портал, как только из него показались два силуэта, как только в ответ на призыв о помощи была проронена шутка — неимоверно раздражал. Его и без этого многое в этом дне выводило на и так уже никчемные нервы: сначала разрушивший крышу доктор Беннер, следом — этот упирающийся умник. До дрожи в пальцах злило. Стивену не нравились ни его шуточки, ни сарказм, ни надменность, с которой он держался, будто еще минута, и его пришлось бы уговаривать оказать такую несоразмерную услугу, как содействие. Стрэндж унижаться был не намерен, особенно перед таким, как он. Особенно, когда так бесцеремонно трогают космические реликвии и, по совместительству, его личные вещи. — Спущу на первый раз, — от этой дурацкой ухмылки и дурацкого взгляда кулаки сжимались сильнее. Еще больше, однако, его раздражала та обескуражившая чародея легкость, в которую Старк верил, — будто в этом мире все делается по его законам: щелкнул пальцами, и стало так, как он хочет. Стивен за последние годы своей жизни отдал слишком многое, чтобы спускать такое с рук. — Я к тому, что все меняется, — говорил инженер, и Стрэнджа злило, как беспечно это звучало, словно речь не шла о гибели целой вселенной, что этот придурок с таким рвением мчался защищать не один раз. Ему начинало казаться, что героизм его этот треклятый — выдумка, маска, за которой скрывается нагая трусость. — Но клятва быть Хранителем Камня неизменна, — аж на зубах скрипело от того, что подобную банальщину требуется кому-то разъяснять, однако Стрэндж стоически держал себя в руках и лишь сильнее сжимал челюсти. — Возможно, он наш козырь против Таноса. — Или наоборот — его козырь против нас, — и снова такими простыми словами перевернул все, что Стивен пытался донести, — раздражало. — Если мы не исполним наш долг. — Чем вы тут вообще занимаетесь, кроме воздушных шариков? — Оберегаем вашу реальность, остряк, — выплюнул маг быстрее, чем успел подумать, внутренне довольствуясь шансом высказать хоть долю всего, что было у него на уме. Ответ не заставил себя долго ждать: Старк нахмурился и промолчал, выстрелив холодным взглядом. Победоносная ухмылка, не сдержавшись, проскользнула на лице мага. Старк был слишком — слишком циничным, слишком вольным, каким-то слишком скользким. Ему было опасно доверять, хотя и за спиной находилась не одна выигрышная битва за родной город, о чем Стрэндж, конечно, знал едва ли в двух словах. Знал он и про то, как механик был в шаге от смерти бессчетное количество раз, защищая то, что было ему дорого. Знал, но доверять тому человеку, который находился перед ним в тот момент, — все равно, что самолично прыгать в пропасть: кто знает — может, на дне и окажется спасение. По этой же причине, когда несколько минут спустя за окном начался смертоносный ураган, вызванный нападением Черного Ордена, все захотелось сделать самостоятельно, ни на кого не надеясь. Только бы доказать, как сильно Старк заблуждался. А удержав над городом целый космический корабль, маг не смог не подмигнуть: «Выкуси». Тогда Стивена раздражало в Старке все: начиная с этой вычурной, насмешливой маски и заканчивая необдуманными действиями. Сейчас же он злится на одного только свое отражение. В нем вскипает небывалая ненависть на себя, который, являясь Верховным магом, попросту не был в состоянии придумать что-то большее, чем пожертвовать человеком. Чем пожертвовать Тони. Это ведь так глупо и просто — отдать чью-то жизнь взамен на целостность и сохранность этой чертовой вселенной, что поклялся защищать любой ценой. Но должна ли цена быть такой? Имела ли она на это право — так круто завышаться, не оставляя пресловутого выбора? В какой-то степени даже напоминает ту горделивую храбрость, облик которой Старк нарочно пытался приписать себе перед новым знакомым. По крайней мере, он создавал такой вид, и вид этот возбуждал злость. Стивен — тот Стивен, — правда, значительно позже поймет, заметит, что ни облика, ни вычурности в инженере не было, но это уже было неважно. Сейчас же он злится только на себя. И, может быть, самую малость — четырнадцатимиллионную долю — на эту гребанную вселенную, будь она проклята. Несправедливость так и душит, бьет в самые ребра, кроша их в пыль, и оставляет отвратительный вкус во рту. Алкоголь и тот не помогает. Возможно, что-то в нем начнет меняться на корабле. Одна из главных проблем Стивена — некая жертвенность и отсутствие инстинкта самосохранения. Он в действительности готов на что угодно, лишь бы исполнить свой долг и не подвести ни доверившихся ему когда-то людей, ни сотни тысяч беспечных душ, не подозревающих о каких-то там далеких мирах и угрозах, ни, в первую очередь, себя — ведь это будет непростительнее всего. Жалость — не частый гость в голове Стрэнджа, он уже испытал ее достаточно в своем нелегком прошлом, когда казалось, что в его жизни ничего уже более не последует, кроме вечных страданий. Маг прошел через это и не собирается возвращаться вновь, но, если только появится шанс подставить свою спину во благо, он без единых промедлений сделает это. Ничем не лучше Старка, впрочем. По этой же причине он прекрасно осознавал риск, на который пошел, и опасность, в которой оказался, однако до той поры, пока Глаз Агамотто безвольно свисал на его груди, Стивен знал: он выдержит что угодно. Будь то десятки игл, протыкающие его кожу по миллиметрам и заставляющие испытывать боль похлеще переломанных во всех возможных местах пальцев, — он знал, что цель в любом случае оправдывает средства, так что, пока камень в сохранности, решительно ничего не страшился. Он был в состоянии выдержать пытку, отделавшись парой травм, но новоприбывшая волна злости захлестнула в тот самый момент, когда до ушей донесся чей-то неразборчивый, даже раздражительный шепот. Стрэндж, будучи все же в немалой степени осведомленным в делах шпионских, осознавал, что переводить на очаг звука взгляд не стоит, чтобы не раскрывать незваных гостей. Но, услышав подкрепленное смешком «Нужно спасать вот этого чародея», произнесенное к тому же знакомым голосом, подавить этот случайный порыв не удалось. Как итог, Эбони Мо обернулся, прервав свою пафосную речь, и сместил удар с изнывающего от боли — пускай и не показывающего этого — Стрэнджа на шумящих зевак. Его спасают — и это злит. Опять. Все, что имеет связь с гребаным Железным человеком, злит. Даже этот малец, которого он каким-то образом прихватил с собой, вызывает злость, особенно когда тот был близок к тому, чтобы опрокинуть Стивена в ледяную пропасть из космической пыли. Маг от начала до конца был уверен в своих собственных силах, поэтому быть спасенным, к тому же спасенным одним из прихвостней Старка, чувствовалось так же унизительно, как и работать на него — благо, такой опыт испытать на себе он в состоянии не был. Однако разговаривать с инженером было еще сложнее, чем некоторое время до этого, потому что упирался он теперь сильнее и серьезнее, отчего пальцы уже сводило от постоянных сжатий их в кулаки. Стрэнджа нахлестывало таким унынием и злобой, когда в голову приходило осознание, с кем именно он застрял на чертовом космическом корабле: с человеком, ни за что не отказывающем в своих принципах и идеях, с человеком, упорно действующем до конца, с человеком, не поворачивающем назад ни при каких обстоятельствах — в буквальном смысле, даже сейчас, «в миллиардах км от Земли без подстраховки». — Этот камень никак не должен попасть к Таносу. Вы хоть понимаете, насколько высоки ставки? Но Стрэндж, конечно, не замечал — или же он вовсе не хотел замечать, по своей не самой легкой натуре, — как сильно этот человек походил на него самого. Стал он сам отказываться от своих убеждений? Остановился ли на полпути? Или… он все же заметил? Стивена словно пришибло к земле на какое-то жалкое мгновение. Пока инженер распинался перед ним, толкая столь проницательные и откровенные речи, маг думал лишь об одном: а они ведь действительно отражения одного осколка. Непреклонные, неотступные, действующие только лишь в угоду собственным идеалам. У Старка тоже были свои скелеты в шкафу, сталкиваться с которыми он больше не хотел. Однако он зрел своим страхам в глаза, поэтому решение настойчиво двигаться вперед, не замечая на своем пути преград, лишь бы в конце пути столкнуться с виновником его тревог и нередких бессонных ночей лицом к лицу, было принято безо всякого участия остальных пассажиров корабля. Это и поразило Стрэнджа: его суждения не были лишены ни логики, ни мотивов — наоборот, были окутаны тихими отголосками какого-то далекого случая, что не давал покоя и впредь. Именно это и стало причиной, почему чародей замолчал, давая высказаться оппоненту, а потом беспрекословно согласился с его планом. Правда, свои условия выставить Стивен тоже не позабыл, ведь капля самообладания в нем все-таки присутствовала, не позволяя заплыть в своих рассуждениях слишком далеко. — Ладно, Старк, — говорил он, — идем к нему. Но постарайтесь понять: если передо мной встанет выбор — камень, вы, или вот он, — я без колебаний пожертвую любым из вас. Я не шучу, поскольку на кону судьба всей вселенной. — Славно, значит, договорились. Все путем, — уголок губ устремился вверх, изображая подобие улыбки. Кривой, безобразной, еле заметной, но ощущаемой в этом холодном пространстве из постоянных пререканий. Именно в тот самый момент, когда Стрэндж будто заново раскрыл веки, прозрел, стоя прямо напротив Старка — человека, которого презирал вот уже часы напролет, — доктор вдруг понял, что презрение его, впрочем, по праву можно назвать беспочвенным. Как раз таки это и сбило его с толку, когда, глядя в окруженные сводом небольших морщин карие глаза, внутри которых слабым огнем переливалась искренность и надежда, маг вдруг ощутил какую-то странную силу — словно что-то необычайно новое поселилось в его голове. И, быть может, в сердце. Оказалось, они со Старком были до смешного похожи. Одни и те же принципы, одни и те же стремления, даже привычки одни и те же. Но, конечно, было кое-что, что и отличало их друг от друга, — это была чистая вера в лучшее. Вера в свои силы, в удачу, в напарников. Вера в существование выбора. Стивен был слишком реалистом для этого и скептиком, Старк же — нет. Он этот выбор сделал: выбрал лететь на незнакомую планету и сражаться со злом до смерти, только бы не подвергать опасности дорогих людей, оставшихся внизу. Стивен же не отказался бы переждать нападение где-нибудь в тишине, охраняя от назойливых воришек камень — то, что он, в принципе, делал лучше всего. Он не был трусом, но оценивал способности их скромного отряда в разы хуже инопланетных захватчиков, что непременно ставило под сомнения защиту Глаза. Отличие это заставляло задуматься, выпасть из реальности на некоторое время и погрузиться в медитацию. Стрэндж никогда еще не встречал настолько похожих на себя людей: тех, кто не просто похожи, а способны понять. Не встречал и, скорее всего, никогда уже и не встретит. Увы. И когда Стивен это понял, было уже слишком поздно. Приземляясь на необитаемую планету, куда команда старательно держала курс, Стрэндж, да и, впрочем, никто из членов экипажа, и подумать не мог, что посадка пройдет настолько неудачно. В голове продолжали звучать сказанные ранее в гневном порыве «Я без колебаний пожертвую любым из вас», о чем теперь Стрэндж вспоминал с нотками сожаления. Как он может так просто оставить их тут, под тоннами обломков космического корабля, когда оба Мстителя так стараются сохранить их жизни в безопасности? Недолго думая, Стивен выстроил магический купол, удерживающий любую силу вне щита, и только после того, как чародей сжал руку Старка, помогая подняться, он смог выдохнуть весь задержанный в легких воздух. — Вы как? — спросил он. — Пронесло, — привычное отшучивание. — Ваша заслуга. Стрэндж едва сумел подавить нахлынувшую улыбку внутри себя. С чего вдруг? Это ведь даже не хвальба? Спасти себя из-под разрушенного судна казалось проще простого, а вот взять вместе с собой кого-то еще, помимо своей персоны и камня, — задача не то, чтобы не из легких, но из разряда тех, что никогда не приходилось предпринимать. Как один из плюсов работы на себя. Стивен все еще нередко возвращался к той самой фразе, когда он сказал, что пожертвует любым ради своей сохранности, возвращался, чтобы дать себе какой-либо ответ на вопрос, почему он все-таки так судорожно, так панически боялся не успеть сделать хоть что-то — разве не должно быть все равно? Так же все равно, как получасом раннее, когда так громогласно низвергались те слова из его собственных уст? Но какой-либо вразумительный ответ, в который он мог бы поверить и забыть обо всем этом, так и не появлялся, а потом и вовсе стало не до этого, когда на корабль — а если точнее, то на то, что от этого самого корабля осталось, — вломились негостеприимные прихвостни Таноса, настроенные крайне враждебно к земным визитерам. Позже выяснилось, что недоумки с космоса преследовали те же цели, что и Мстители (куда паучий мальчишка негласно записал Стрэнджа — верховного мага, доктора, наконец, человека, который ассоциироваться с нью-йоркскими шутами стремился меньше всего). Они тоже пришли за кровью титана, что уже успел натворить дел, вызвав ненависть и неподдельную ярость у новоиспеченных соратников. Раздражали они, впрочем, не хуже Старка какое-то время назад — однако вот уж кто-кто, а он тут несомненный победитель. Те были всего-то слишком суетливые, слишком чумные. Но доктору не хотелось даже с ними разговаривать, и он избрал себе отдельную дорожку — уселся неподалеку от всех, в руинах металла, и принялся медитировать. Медитация его, правда, не была обычной: он вложил все силы в заклинание, что должно было открыть ему все варианты дальнейшего развития событий. Ему не нравилось действовать необдуманно, без плана и подстраховки, отчего идея заглянуть в будущее виднелась на фоне всего происходящего в весьма недурном свете. Он, в общем, все-таки заблуждался. Конечно, варианта лучше не нашлось бы и сроду, ведь всяким лучше приоткрыть завесу, подглядеть, немного, возможно, нарушив правила игры, но быть уверенным в своем следующем шаге, чем воевать вслепую, не зная ничего о противнике и его способностях, при этом держа в голове тот факт, что он охотится за камнями — мощнейшими обладателями особой энергии. И парочку уже раздобыл. Заблуждался, считая это хорошей идеей: идея, бесспорно, беспроигрышная, однако то, что она повлекла за собой, — было невыносимо. Миллионы, миллионы, миллионы событий. Стрэндж перематывал со вселенной на вселенную, как только натыкался на чью-то смерть. Сначала их были всего лишь десятки, потом — сотни, тысячи. Затем миллионы. Его уже даже перестала трогать собственная кончина. Умереть — не страшно, страшно — видеть, что это ни к чему не привело. Танос все равно выхватил недостающие ему камни, перебив всех, кто встал на пути, или же нашел их другим способом, никого не убивая — убивать было некого, — или же схитрил, отыскав иной путь, но все равно истребил пол живых существ, как и планировал. Сердце в этот момент билось нещадно, пальцы, которые и без этого все еще не до конца побороли тремор после многочисленных переломов, начинали едва заметно, но ощутимо дрожать. Крики, смердящий запах крови и трупов, застилающий глаза дым — все это преследовало и в конечном итоге настигало каждый из миров, в который Стрэнджу удавалось заглянуть. Десятки, сотни, тысячи смертей. Миллионы — до, миллиарды — после. Но вдруг… одна смерть. Всего одна, незначительная смерть, равная жизням половины целого мира. Одна жизнь — и вселенная не попадет в список истребленных. Одна жизнь — и бессчетное количество сердец не канет в небытие. Одна жизнь — и конец всему. Всему: непрекращающимся нападениям, жертвам, незаслуженно оказавшимся не в то время и не в том месте, навечно нависшей угрозе и опасности над родным городом. Всему. Включая Тони Старка. Осознать это оказалось чертовски сложно, даже, можно сказать, невозможно, нереально, непосильно. Непостижимо. Грудную клетку овевало холодом, стоило только прокатить эти отвратительные слова на языке, и боли где-то далеко внутри, в каждой гребаной клеточке тела — будь они неладны — с каждой секундой увеличивались в тройном объеме. Ком в горле — мягко сказано, ведь у Стивена в тот момент стала целая кость ребром, преграждающая путь кислороду. Легкие словно заледенели — ни вдохнуть, ни выдохнуть, любая попытка ощущалась хуже, чем ее отсутствие. Словно бегство от себя — маг отрицал шанс возможного, пытаясь отыскать любой другой выход. Он не хотел воспринимать это всерьез, был готов даже отдать самого себя в жертву, лишь бы быть уверенным, что этот кошмар обретет счастливый финал. Со скупой, горькой ухмылкой он перепрыгивал через разнообразия кадров. Менялись цвета, менялись события, окружение все больше и больше начинало походить на артхаусное кино, лишенное смысла. Хотелось вырваться, но заклинание было настолько сильно, что кандалами и оковами удерживало в выдуманных реальностях, не давая и шанса удрать. Хладнокровие, стремительно покидавшее тело Стивена, оставило после себя лишь дымку из паники и суеты. Звучали разные голоса. Охваченные пылью и копотью, они приглушались, но звон их отчетливо слышался среди пелены смерти и страха. — Стрэндж! Ты в порядке? Внезапное прикосновение к руке заставило очнуться от кошмара. Покачнувшись в своей левитирующей позе, Стивен потерял равновесие и упал наземь, однако опора не заставила себя долго ждать: под плечом тут же появилась чужая рука. — Все хорошо, — звучал низкий голос, возвращая к жизни. Крики прекратились, покинув за собой лишь эхо в опустевшей голове. Взгляд не мог найти хоть что-то, за что можно было зацепиться. Повсюду все те же обломки, развалины, что были здесь раньше, что были здесь в других реальностях, которые Стрэндж успел посетить в качестве незримого наблюдателя. Подняв голову, он обнаружил несколько взглядов, устремившихся с немым вопросом прямо на него. Но один, всего один взгляд заволок его больше всех остальных. Карие глаза с теплотой и толикой неподдельного беспокойства смотрели в самую глубь мага, пытаясь словно проникнуть в самое нутро и выпотрошить оттуда все возможное и, быть может, невозможное тоже — словом, все, что таил в себе Стивен в тот миг, все, что он перенес за эти нещадные несколько минут, пока остальные участники команды предпринимали не самые удачные попытки в создании плана. Рассмотреть эти глаза удалось не более чем на долю — четырнадцатимиллионную — секунды, но, несмотря на это, чародея будто пригвоздило к земле еще сильнее: такая смесь необъяснимых эмоций была в них, что Стрэнджу подумалось, не бредит ли он случаем. Правда, ровно такой же хаос чувств отражали и его собственные глаза, что по неизвестной причине не укрылось от Старка — однако вида он подать не посмел, лишь сильнее свел брови на переносице и сжал пальцы на чужой руке. — И что это было? — подключился в разговор мальчуган-паук, из-за спины Старка наблюдавший за молчаливой сценой, раскрывшейся перед ним. Стивен наконец отвлекся от созерцания янтаря, находившегося в паре сантиметров от него, и сумел сосредоточиться на том, что было не менее важно в тот момент — спасение вселенной. Сделать это, правда, оказалось не так-то и просто, пришлось насильно взять себя в руки, предварительно сделав глубокий вздох — но краткий и тихий, так, чтобы никто не заметил, ведь от вида паникующего мага могло стать только хуже. — Я ускорил время… — с дрожью в сердце и немного неровным голосом проговорил Стрэндж. Внезапные воспоминания вспышками пронеслись в его голове, но маг не дал им вновь захватить свой и без того слегка помутневший и еще не отошедший от пережитой моральной пытки разум и, зажмурившись, прогнал их прочь. Самообладание понемногу возвращалось к нему — чародей лишь надеялся, что эту минуту слабины, которую ему пришлось позволить себе — что делал он в крайне редких случаях, ведь всегда оставался суров к себе, — никто не заметил, или, заметив, не отдал должного внимания, или вообще, подобно бугаю из космоса, прозевал, даже не смотря в его сторону и не старясь сделать хоть каплю заинтересованного вида. Внезапно послышался знакомый голос: — И сколько победных? В тот самый момент, когда грозными раскатами прозвучали ноты шелкового голоса, взгляд Стрэнджа будто стал весить тонны — перевести его с ничтожной пустоты на объект говорения оказалось дьявольски сложно. Хрустали-льдины, подобно гирям, не двигались, отказываясь встречаться с мягко-древесными глазами напротив, — Стивен знал ведь, что не выдержит. Точнее сказать, выдержит-то он все — годы и годы тренировок не миновали зря, да и стальной стержень внутри доктора также не давал забыть о себе, — он не даст этому самому стержню разойтись мелкими трещинами, как и не позволит самому себе расслабиться настолько, чтобы его чувства, как дым из тех миров, куда наведалась смерть в лице титана, затмили разум. Однако сейчас он ощущал это каждой клеточкой своего тела и души, если такова еще осталась где-то далеко, — что, стоит только коснуться своим холодным серебром теплого янтаря пред собой, плотина внутри начнет крушиться, чего маг, конечно, позволить себе никак не мог. Без зрительного контакта, однако, выходило сложно, поэтому спустя секунду колебаний взгляд перевести все же пришлось. На небе должен был прогреметь гром, облака были обязана разразиться в шторме и градом из молний изрисовать ломаными линиями всю твердь над головой, да вот только была одна проблема — атмосфера Титана существенно отличалась от привычной земной, так что небосвод вряд ли даже был способен пойти на такие ухищрения, да и, впрочем, небо отнюдь не было к такому готово, даже земное. Все, к удивлению одного только Стрэнджа, осталось на своих местах: подняв голову, можно было узреть прежнее ирисово-оранжевое небо, а обернувшись, — развалины и опустевшие дали. В общем, ни единого намека ни на шторм, ни на грозу. Гроза разрасталась внутри у Стрэнджа. Но как она началась, так она и прекратилась, потому что ответ на прозвучавший, казалось, миллионы-миллионы лет назад вопрос вырвался из уст Стивена совершенно неосознанно: — Один. Словно гром среди ясного неба, словно эхо в необитаемой пещере — фраза, состоящая из одного только слова, произвела эффект на всю команду. Каждый вдруг замер и затаил дыхание, не смея двигаться. Дальнейшее вспоминается как в тумане: прибытие Таноса, откровенный диалог с ним, который приходилось поддерживать титаническими усилиями, ведь в тот момент хотелось лишь испариться, очутиться в какой-нибудь бездушной долине и завопить во все горло, до хрипа и кашля. Но приходилось брать себя в руки — не для себя, так для других. Битва была наполнена больше механическими действиями, чем осознанными, выборочными, ведь Стрэндж уже видел это все, заучил до дыр все свои ходы, пускай и сцены проглядывал мимоходом. Образовавшаяся команда действовала на редкость слаженно, однако маг воспринимал это как одно из сновидений, как театральную постановку, где каждому на сцене отведена своя неповторимая роль. Каждый играл ее так с таким остервенелым трепетом, что Стрэнджу оставалось лишь горько усмехаться. Его даже не разозлила выходка Квилла — магу уже было все равно, откровенно наплевать на его внутреннего неусмиренного ребенка, который просился наружу при каждом удобном и неудобном случае, как, например, сейчас. Наверное, они могли бы победить, не промахнись тогда, но раз вселенная уготовила ему роль космического дурака, то так тому и быть, да и после того, сколько его смертей увидал чародей, просматривая различные варианты развития событий, именитый Лорд и его поступки вызывали в чародейской окаменевшей за миг душе одну лишь жалость — и ничего более. Непроницательная дымка рассеивалась, отрезвляя и будто опрокидывая в холодную воду, когда взгляд Стивена зацепил руку титана, крепко сжимавшую часть костюма Тони. Он видел этот момент и раньше, однако невольно жмурился до звезд перед глазами, чтобы забыть и больше не вспоминать — тогда он еще верил, что найдется тот самый одни-единственный вариант без смертей, где каждый отделается бесчинством травм и ночными кошмарами, а та беспечность, что пронизывает мир снизу, так и останется воцарять свои законы, никем не нарушаемая. Да, видел, но в тот момент, откинутый вдаль и бездыханный из-за ранений, он чувствовал этот удар как на себе. В самое сердце. Его бы достать да выпотрошить, достать да выбросить, прямо в этот самый пепел, чтобы, несчастное, не изнывало так горько и скорбно, волнами посылая свою боль по переломанным ребрам, как делало это в груди у раненного мага. Правда, все те физические травмы, что нанес ему Танос, и в подметки не годились тем, что он оставил через Старка, вонзив в инженера ту самую гребаную железку. Это было просто невыносимо. — Стой… — слышался его хриплый голос. — Пощади его жизнь, и я отдам тебе камень. Смотреть на это было хуже любой пытки, даже той, что проводил на корабле сам Эбони Мо. Еще хуже было знать, что нужно было сделать, чтобы это предотвратить, и для чего, смотря в пару уставших, вымотанных глаз, что так и кричали: «Безрассудство! Не делай этого». Скрепя свое разорванное в клочья сердце всеми возможными булавками и нитками, маг выдержал направленный на него взгляд ненавистного титана и, призвав на помощь остатки растерянных сил, материализовал камень, вернув его из недоступного тайника — своего сознания. Да, он знал, что так будет. Да, он предвидел это не в одной концовке. Да, он был к этому готов… или же нет? Разве к такому вообще есть возможность подготовиться? Есть возможность стать лицом к лицу с удушливой реальностью, которая хватает тебя своим огромными, когтистыми лапами и сжимает глотку, пока ты гибельно хрипишь и не можешь даже пошевелиться, даже знак подать хоть какой-то, и все, на что ты способен, это выражать свою вселенскую скорбь и невозможное отчаяние пока еще живыми глазами, — есть ли? Существует ли? Конечно же да, но мог ли тогда ухватиться за нее Стрэндж? Нет, как ни пытался — это было едва ли не единственное, что было за гранью его сил. Первое — это несправедливость вселенной, которую он не в праве менять, а второе — те самые карие глаза напротив. — Вот зачем было… — они смотрели с болью, они смотрели с таким выразительным отчаянием и даже, как с тоской подметил маг, некоторой примесью разочарования, что сердце внутри разорванной грудной клетки в ритме скерцо вытанцовывало предсмертный танец, готовясь быть погребенным в любую секунду. Однако чародей с горечью осознавал: быть погребенным сулит точно не ему. Увы. — Пошел финальный раунд, — все, что удалось произнести тогда, но как же много осталось на губах невысказанными шорохом. Стрэнджу тогда правда хотелось как-то успокоить, дать понять, что поступок был вовсе не опрометчивым, что маг — о чем бы он там ни клялся ранее — не пошел бы наперекор своим принципам просто так, за чью-то жизнь. Жизнь Тони, несмотря на это, не подходила под классификацию «чья-та» для Стивена, но кто, кроме него, мог об этом знать? Чародей не был силен в делах сердечных, отчего попытка его осталась безуспешной: инженер не то что не успокоился, так еще и больше стал гневаться — на себя в первую очередь. Не смог, не справился, не уберег. Мысли поедали его, как вредители, и единственным на всей этой жалкой, разрушенной, неживой планетке, кто видел это и кто понимал, был не кто иной, как Верховный маг Земли Стивен Стрэндж. События дальше магу вспоминаются в весьма тошнотворном свете. Последнее, что он помнил до исчезновения, это абсолютная легкость, с которой он покидал этот мир. Не было ни боли, ни криков, лишь тихий шелест — и горка пепла, но даже она вскоре развеялась в ветряных потоках. Телесная легкость, впрочем, ни в какую не шла в сравнение с ощущениями внутри. Отчаяние, раскинувшее свои мерзкие щупальца по всему телу одновременно, и не менее сильная рана в груди — в сердце, в легких, та, что не давала даже сделать вздох. Она была абсолютно эфемерной, но ощущалась как нельзя ясно. Рана от этих разбитых карих глаз, залитых когда-то давно, будто бы десятки лет тому назад, медом и теплейшим янтарем. В нем Стрэндж мог невольно залипнуть, как глупое насекомое в древесной смоле, обреченное на гибель, хотя еще и не понимающее этого. Но влипнуть ему было не дано — чародей распадался на мельчайшие лоскуты прямо перед инженером, вскоре растворяясь в неизвестности. Пять лет прошли в полнейшей муке: оказавшись рассыпанными на частицы (как физически, так и внутренне, безусловно), беспокойные сердца, объединившись с теми, кого сумели отыскать в том заблудшем мире, не могли делать ровным счетом ничего, кроме как тревожиться и уподобляться всеобщей панике. Первое время уходило лишь на поддельное спокойствие, которое чародей пытался на себя нацепить ради примера окружающим. Ему было тяжело примирится с новой участью, ведь больше он не был хранителем Глаза — отныне на его плечи ложилась еще более тяжким грузом другая ответственность: тайна. Тайна, что давила на него всеми возможными способами, словно на плечах его покоились горы и вулканы, которые нужно с гордостью и могильным молчанием нести на себе. Тайна, что не должна была просочиться никуда дальше его погрязшего в этой тине ума. Тайна, о которой узнай хоть кто — и гибель половины человечества была бы тут же всем обеспечена. Тайна, которой в трудные часы до скрежета зубов хотелось поделиться, чтобы ослабить свои страдания, муки изнемогшего сердца. Тайна, от которой хотелось избавиться, закрыть на нее глаза и по-глупому сделать вид, что ее нет, совсем нет и никогда не существовало. Жить обычной жизнью, перестать быть такой занозой и, быть может, попытать свое счастье. Быть может… Нет, не может. И никогда не могло бы. Такие мысли — полное безумие, минутное помутнение рассудка и не более, ведь даже представить подобную картину — маг и инженер в близких, тесных отношениях, в полной гармонии и поддержке друг с другом — было смехотворно настолько, что хотелось рыдать. Кричать. Стянуть с себя гребаную маску гордости и разнести к чертям все вокруг. Восстать против системы. Но это были всего лишь импульсивные помыслы, которые не редко случались со Стрэнджем в минуты острого отчаяния, когда волочить за собой кандалы из тайны становилось все менее возможным. Впрочем, тайна была сохранена до самого конца — никто и не прознал, что смерть, готовая было постучаться в штаб уцелевших после щелчка Мстителей, вовсе не забрела туда случайно — напротив, была приглашенной и ожидаемой гостьей. Всем, кто оказался по ту сторону баррикад, не зная ничего о том, что творится с их родным местом, которое по праву — даже сильнее сейчас, чем когда-либо ранее — звали «домом». Дом Стрэнджа тоже находился где-то там, однако, в отличие от всех остальных, кто ожидал эту встречу с благоговением и верил в ее обязательную сбыточность, он думал о ней с содроганием сердца. Его дом не был стационарен, он не находился на какой-то определенной улице, не имел таблички с цифрой. Он не мог быть разрушен, по крайней мере, не сейчас — и это то, что маг знал лучше всего. Точно не мог быть, ведь его незримым, фантомным «домом» был гениальный инженер, мастер своего дела, с которым вселенная, увы и ах, еще должна была сыграть наизлейшую шутку. Судьба хищно и совершенно хитро ухмылялась, глядя на эту пресмешную картину, и лишь стискивала игральные кости в руке все сильнее, готовясь к финальному раунду своей превосходной игры. Когда план захвата был уже давно составлен и сотню раз кряду отрепетирован, Стрэндж ждал. Ждал судьбоносной встречи, которая перевернула бы весь мир вверх дном, заставила бы планеты вертеться в обратную сторону, а Солнце — взорваться на куски, потому что оно бы никогда не выдержало такого напряжения. Но мир не перевернулся, планеты не поменяли траекторию своего вращения, а Солнце осталось на прежнем месте — далеко-далеко, в дымке из огня и копоти. Все эти сверхъестественные явления произошли лишь у Стивена глубоко внутри, когда, спустя какое-то время после выхода из портала, ему наконец-то удалось зацепиться взглядом за ту самую фигуру, которую тот с таким рвением силился отыскать. Но как бы впоследствии много времени маг ни проводил за нескончаемым путешествиями в эту самую сцену, когда все события многолетней давности должны были решиться, он не мог составить достоверную цепочку событий, верную во всех хронологических и фактических моментах, чтобы с точностью сказать: «Да, это оно — моя смерть и моя погибель». Пускай в этом ему и не нужны были доказательства. Стрэндж, впрочем, не раз для себя отмечал, что, будучи единственным человеком, кто знал обо всем с самого начала и до злополучного конца, он не испытывал облегчения. Можно ли было к такому подготовиться — знай об этом хоть пять, хоть десять, хоть двадцать лет, был ли шанс дойти до границы этого срока и сказать себе: «Теперь я точно готов»? Как и в прошлый раз — ответ нет. В таком деле вселенная никогда не даст тебе благословения. Ему действительно ни на йоту не становилось от этого легче — напротив, чародей испытывал с каждой минутой той масштабной, кровопролитной битвы подступающий ком в горле и истеричное желание завопить во весь голос. Но это было бы по меньшей мере глупо, по большей — бессмысленно и подло, ведь замыслы вселенной, в таком случае, были бы раскрыты. Но, несмотря на все, был ли в Стивене хоть отголосок надежды на то, что, возможно, все еще может обернуться иначе? Конечное же нет — все-таки, он был реалистом и смотрел на мир рационально, прекрасно понимая, что если так предначертано, то так тому и быть. Так тому и быть… Так оно и стало, в сущности. Жженый запах плоти, гнили, кипящей крови и замурованных надежд. Все мечты и веры погребены под обломками и чьими-то телами. Под грудами земли покоится не одно увядшее сердце. Стивено, к слову, покинуло его уже давно. Но вот чувство повсеместной пустоты, будто кто-то своей огромной клешней взял да выдернул из него последние ростки чего-то ощутимого, теперь разрасталось с небывалой силой, когда глаза мага застали сцену далеко впереди. Кажется, где-то такое он уже видел. Титан раскидывал всех, кто подходил к нему ближе чем на метр, и перекидывал камни из одной руки в другую, словно ненасытный ребенок — игрушки. Воины летели от него во все стороны, кто бы ни пытался наброситься, его все равно ждала одна и та же участь, что и всех остальных. Но взгляд Стивена был направлен, конечно же, вовсе не на этих бездумных героев, действия которых, несомненно, не были лишены смысла, но вот здравомыслия им явно не добавляло. Серебряный хрусталь его глаз словно стал тяжелее раз в сто, отчего отвести его от полуживого, но продолжающего рваться вперед тела в железной броне, в которое с небывалой силой уцепились потускневшие серебряные глаза мага, было уже невозможно. И наплевать было на водопад, на сорвавшуюся плотину, что пришлось сдерживать ради всех остальных — кто-нибудь представлял вообще масштаб урагана у него самого внутри? Кто-нибудь имел шанс подумать о том, что сейчас творилось у него, у него внутри, в недрах безграничного хаоса из пятилетних терзаний и мучительных, абсолютно долгих минут ожидания? Таких минут, как, впрочем, и эта. Минута, когда оба взгляда пересеклись: смесь ладана и янтарного дерева и острая, холодная, непроницательная корка льда. За все время битвы они едва ли обменялись парой слов, едва ли хоть на мгновение словили глаза друг друга, но тогда, в тот самый момент, когда весь мир, казалось, остановился, исполняя волю только их одних, когда воздух сгустился, создавая электрические разряды между их хрусталиками из глаз, — слова, в общем-то, были уже не нужны, ведь все те эмоции, находившиеся в глубине кривых радужек, говорили громче и яснее любых звуков. Стрэндж понимал, что, вероятно, это последний раз, когда он видит эти глаза и может насладиться — пускай и далеко не сполна — их еще не похороненным заживо светом, поэтому изо всех сил старался запечатлеть на обратной стороне своих век этот момент. Выгравировать на сердце и дать ему второе дыхание. Дать почву ночным кошмарам. Казалось, тогда Тони искал хоть какой-то луч надежды, который заставил бы его продолжить: подняться, остервенело накинуться на Таноса, отобрать все камни и выполнить то, что было предначертано. Искал и обратился именно туда, куда нужно было, — Стивен ведь делал то же самое, искал знакомые черты, чтобы убедиться одновременно в двух вещах: что все идет по плану и что ничто не идет по плану. Как бы ему хотелось… Тони, в общем, нашел то, что искал, — случайно столкнувшись взглядом с магом, тот получил свою четырнадцатимиллионную долю поддержки — именно ту, которая ему была необходима тогда, — когда Стивен, силясь не потерять контроль над удержанием водопада, воспользовался шансом и, не разрывая контакта, с трудом поднял указательный палец вверх: «Один». Тот самый один-единственный вариант развития вселенной, который из всех возможных узрел Стрэндж давным-давно на Титане. И Тони это понял. К слову, понял он за одну секунду сразу бесчинство вещей: внезапно в новом свете заиграли те вещи, раньше казавшиеся ему незнакомыми, или же странными, или же бессмысленными. Многое он осознал, поистине многое, однако многим меньше ему удалось обдумать, ведь он сразу же кинулся в бой. Не на жизнь, а на смерть. Стрэндж не раз пытался представить, что же он почувствует, когда все закончится? Что будет с его душой? Будет ли она бесчинствовать, метаться в агонии по всему его нутру? Или уже уляжется, свернется калачиком на некоторое время и придержит горечь на потом? Когда все закончилось, ни одно из его предположений не оказалось действительным. Он не почувствовал ровным счетом ничего: ни горечь утраты, ни скорбь, ни муку, ни боль. Ничего. Словно вместе с Тони Старком отошла и та сторона его внутренностей, которая отвечала за чувства. И когда ее не стало, как и героя в броне, чувствовать хоть что-то оказалось уже невозможным. Стивен просто стоял вдалеке, наблюдая, как слетаются вокруг умирающего остальные члены команды, его друзья, его близкие. Его возлюбленная. Маг же даже не позволил себе приблизиться, силясь совладать со своими мыслями и тремором рук, который проявился как никогда во всей красе. Когда в пустой колодец падает камень, вверх по трубе вылетает грозное эхо. Если бы кто-то решился бросить камень в душу Стрэнджа, они бы тоже услышали лишь эхо. Сердце больше не стучало. Казалось, его и вовсе больше не было. Легкие не издавали шелест при вздохе. Дышать было больше незачем. Нередко случается так, что человек, долгое время ожидающий некоторых событий своей жизни, получив их, испытывает полнейшее опустошение, словно остается на какое-то время нигде и ни с чем. Стивен этим опустошением отныне жил — «какое-то время» растянулось в долгие годы. На церемонию прощания маг, конечно, пришел, до этого долго уговаривая себя сделать это: он просто не знал, для чего. Зачем появляться там, с кем прощаться, когда тот, для кого осталась уйма невысказанных слов — прощаний, извинений в том числе, — был погребен в недрах земли? Но он пришел. Вновь стоял чуть в стороне, ни капли не меняясь в лице, даже когда имитируемое железное сердце отплыло по воде вдаль. Ему эгоистично, как маленькому, избалованному ребенку, хотелось, чтобы и это, и живое — когда-то, разумеется, — сердце принадлежало ему. «Глупости». В десятый, в сотый, в тысячный — четырнадцатимиллионный — раз оглядываясь на этот огромный, важный, сотканный из различных лоскутков материи кусок своей жизни, который, если честно, хотелось вычеркнуть, вырвать из отравленного существования, как неудавшийся лист в блокноте, и сделать вид, будто тех событий, которым чародей нередко уподоблялся, не было и в помине, — оглядываясь, он чувствовал груз навалившейся вины и даже ненависти на себя самого. После того, как все уже случилось, когда мерзкие лапы смерти обняли бездыханное тело и обдали его леденящим дыханием, Стрэндж думал, что больше никогда не сможет почувствовать что-то. Словно пустота навеки поселилась в нем вместо той части его самого, которую вместе с Тони уволокли под землю. Однако все было не так, и уже через время — долгое, впрочем, несравнимо долгое — он смог почувствовать что-то новое для себя, что-то, как ему казалось, забытое. Вину. Ненависть. Тоску. Отчаяние. Безнадежность. Тьму. Как старые друзья, эти чувства вернулись в обветшалое и изуродованное сердце, потеснившись там с Тони Старком. И как он только мог так сильно ошибаться? Порой грезы его доходят до той точки невозврата, когда Стивен задумывается: что бы было, разгляди он в самую первую минуту встречи в Тони нечто большее, чем он узрел на самом деле? Но каждый раз он одергивает себя от этих мыслей, как от ошпаривающего пламени: ничего, ровным счетом ничего бы не было. У вселенной не было ни шанса проиграть в их со Стрэнджем негласной игре — она его или он ее, — отчего ей оставалось лишь тихо посмеиваться над глупым смельчаком, посмевшим бросить ей вызов. Нет, ничто не могло сложиться иначе. Другого выхода быть не могло.

Это беспомощность новорожденного. Это табличка «нет выхода».