В зените

Два солнца стынут, — о Господи, пощади! Одно — на небе, другое — в моей груди.

К ней пристало неверное имя — мать, как обычно, постаралась и испортила всё, что возможно. Хотя, что ещё ожидать? Вот какая из неё Роза? Розы красивые, уникальные, сортовые, розы ухоженные, взлелеянные в роскошных надёжных парниках. Розы растут только в тепличных условиях… Вроде. Ботаника не интересная. Она не Роза: ни ярких лепестков, ни пленительного запаха, ни ценности — только шипы, растущие внутри. Те, что ширятся, прорывают кожу, выходят наружу кровящими царапинами, застарелыми белесыми шрамами. Думать, что внутри живут цветы пошло, но чем-то помогает. Цветы, котики — вот причина порезов. Уж точно не она сама. У старушки-соседки росли огромные подсолнухи, размером с дерево — так казалось в детстве. И это про подсолнухи ей однажды рассказали: Они всегда поворачиваются к Солнцу. Для малявки это было откровением! Тогда она решила, что будет подсолнухом и никогда больше не упустит Солнце из виду — будет двигаться, пока не нагонит свет. В конце концов, она особенная, из детей тепла — веснушки у тех, кого любит солнышко. Потом добрая бабушка с подсолнухами умерла, больше не к кому было бегать прятаться от разъяренной матери, а дети продали дом и вытоптали сад. Поймали её как-то на перепаханном участке и за шкирку отвели обратно в дом. Мать попыталась выбить всю дурь и мечты, но это ни к чему не привело — только рыжая голова моталась из стороны в сторону, как у фарфоровой куклы, которую небрежно трясут. Глупые детские клятвы забылись, а мироощущение осталось, вот только… она двигалась слишком медленно, чтобы успеть. Неуспешная, сорная, сплошное разочарование — оторви вырви и выбрось. «Зачем ты вообще родилась?», «Дура! Слушалась бы мать!», «Я для тебя стараюсь, а ты всё всегда портишь!» — каждое слово было семечком саморазрушения. На благодатной, жирной от крови почве они проросли, что не избавиться. Когда она впервые поранила себя? Лицо и так уже кровило, разбитая бровь саднила и щипала из-за попавшего в ранку пота. Мать возвышалась над ней, валяющейся на занозистом, досчатом полу, и орала. На миг у Розы перед глазами стала красная пелена, и ей стало до ужаса страшно, что она убьёт свою мать, как та девочка из «Криминальной России». Чтобы отвлечься, она резанула себя обломанными ногтями. Кожа некрасиво разошлась, а она провела ногтями ещё и ещё — злость, кипучая ненависть утихала с каждым движением. Даже вопли матери уже не волновали так сильно: была лишь тихая, почти светлая грусть и уставший вопрос «Почему?». Захотелось спать.

Господи, какое счастье, какой простой выход!

Это был такой же выход, как окно. Жаль, что Роза поняла это слишком поздно. Никогда не была взрослой, просто безответственная мерзавка — не способна нормально жить, не приспособлена к быту. Уже всё равно. ТОГДА казалось, что всё равно. Сплетение рук, сплетение судеб под одеялом ночи и неона клубов — и никакого света. Быстрые поцелуи и — утонуть, захлебнуться страстью, окунуться — не выплыть! Тело вплавляется в тело, огни чужих окон заставляют волосы пылать розовым, а глаза совсем чёрные, жадные и плывущие. «Ты такая красивая…», «рыжая, словно ведьма», «омуты глаз», «точёная фигурка, милашка» — осточертело, приелось, надоело! Она все реже пьянеет, все чаще трезвеет и снова пытается извернуться: найти работу, помочь семье, наверстать пропущенные темы из шараги. Серо, монотонно, тяжело. Срываешься — серое лезвие, успех лишь позволяет бежать дальше без порезов. Рома стал призрачным шансом на что-то лучшее. Дурашка наивный, с розовыми очками и улыбкой на пол-лица, но было в нем обещание счастья, любви и чего-то доброго, домашнего, летнего. Точно! Чудесная, широкая улыбка, не средство защиты, не способ сбежать от боли или избежать вопросов — просто улыбка, а ей возможность спасения. Обнажиться, заняться сексом не так страшно, как обнажить свою душу и показать изнанку её жизни, характера, но она соглашается пригласить Рому домой. Это не так как раньше, просто потому что она не хочет терять Рому, а показать подобную мерзость значит отпугнуть. Роза почти всю ночь не спала, пыталась отвлечься на любимое аниме. Сцена — спасибо, блядь, матери — получилась отменной! Щека противно горела, а потревоженные царапины ныли, но… Рома смотрел на неё с невыразимым сочувствием, глаза мокро блестели, а губа дрожала. Он мягко взял её за руку и тихо пошёл рядом. Просто. Был. Рядом. Она не заслуживает Рому — тот чертовски хорош и обязательно найдёт себе непроблемную, покладистую девчонку, как и заслуживает. Мать часто упрекала её в том, что она эгоистка и это правда, потому что «спасибо, что не относишься ко мне, как к мусору». Песня, это признание — последние попытки удержать, но нельзя же всем быть счастливыми?! Она отчислена. Она одна и просто голодна до рези в животе! Горячие слезы высыхают на лице солёными дорожками. Рома молчит. Он поступает правильно — не нужно любить её, такую проблему, такую никчемную. Даже хорошо, что он молчит: никто не остановит её. Дура какая! Интернет закончился! И даже лучше — Рома не получит её сообщений. Пусть верит, что она его забыла. Может всем станет спокойнее, если она исчезнет? Жаль, что семье придется оплачивать похороны… Рому жаль, лишь бы он не пошёл искать, с матери станется рассказать о самоубийстве… Она впервые похожа на розу — маленькая фигура в бутоне крови. Солнце над могилой спокойно встаёт, и заходит, и на пару часов в день стоит в зените. Люди ходят, плачутся, утешаются — над ней бегут облака, в них поющие птицы. Хорошо. Высоко. И больше не больно.

И оба стынут — не больно от их лучей! И то остынет первым, что горячей.