Лихорадка

Аято с самого детства был занятым человеком. В юном возрасте, по воле отца он приступил к нелегкому обучению, готовясь в будущем стать главой комиссии Ясиро. Уже тогда он часто забывал о перерывах, иногда не спал ночами, практикуясь в каллиграфии или читая важные книги с документами. После смерти отца он и вовсе забыл значение слова «отдых». Он работал до потери сознания, часто засыпал прямо за столом в своих покоях, а когда просыпался — вновь садился за документы. И все для того, чтобы клан продолжил свое существование, а не исчез, как множество других. Люди из других комиссий относились к нему, словно к маленькому мальчишке, который ни на что не способен. Всего за несколько недель из «Молодого господина Камисато» он превратился в «Жалкого молокососа». И именно тогда он встретил Тому — парня его возраста, который приехал из Мондштадта, ища своего отца. И, о Архонты, Аято не смог пройти мимо него, не заметив этот взгляд. Эти чудесные изумрудные глаза с той самой секунды запали ему в душу, заставляли замереть на месте, а затем, словно в тумане, предложить ему работу в клане Камисато. И Тома согласился. Он стал управляющим довольно скоро, всего за месяц или два. Тома был верным помощником старшего Камисато, и он думает, что если бы не этот путник из Мондштадта, Аято пришлось бы намного тяжелее. И все же, он был силен как камень. Своими усилиями он смог не только заставить клан встать с коленей, но и поднять ему репутацию. Да, он работал до изнеможения, но это принесло прекрасные плоды. Однако, даже через столько лет, когда комиссия процветает, его привычка постоянно работать не ушла. Только теперь, разве что, он не забывает о перерывах и еде, и то не всегда. Тома с Аякой волнуются за него, однако, ничего поделать не могут. Поэтому слуге оставалось лишь каждую ночь приходить к нему в одно и то же время, принося чашку горячего чая и печенье. Пока в один день Аято не теряет сознание прямо в коридоре. Тома взволнованно подхватывает его на руки, прикладывает губы ко лбу и тут же дергается, чувствуя насколько сейчас горячий его Господин. Он быстро несет Камисато в его покои, пока тот и не думает приходить в себя. Тома волнуется, его тело дрожит, пока он наспех укутывает чужое тело в одеяло и бежит за лекарем. Он сидит рядом с совершенно спокойным выражением лица, пока врач осматривает Аято, только его бледные и дрожащие губы выдают реальное состояние. Руки мнут ткань штанов, а глаза бегают по комнате, стараясь не смотреть на полуголого Господина. Ему ужасно стыдно, но внизу что-то приятно тянет, пока его взгляд натыкается на господина: с красными щеками и оголенной грудью, что слишком быстро вздымалась и опускалась от частого и тяжелого дыхания. «Лихорадка. Скорее всего, из-за переутомления.» — говорит врач, а затем оставляет лекарства и уходит, точно зная, что Тома позаботиться о нем. И он заботиться. Дает Аято таблетки от жара и помогает поднять голову, чтобы выпить их, на какое-то время просто садясь на край кровати и поглаживая его по голубым волосам, внимательно следя за самочувствием. Он уходит всего на пол часа — приготовить чай и ужин, раздаёт указания слугам и запирается в комнате Камисато. Слуги знают о том, что сейчас происходит с их Господином, поэтому лишних вопросов не задают, однако, слухов точно не избежать. Но Томе всегда было плевать на них. Он помогает все ещё ослабленному Аято поесть — кормит его, словно ребенка. И его сейчас это ни капли не смущает, ведь его здоровье намного важнее, чем какие-то там мимолетные мысли. Тома остается с ним на ночь, сначала просто сидя на стуле у кровати, а затем постепенно засыпая, садясь на пол и складывая руки на кровати, положив на них голову. Слыша тихое и размеренное дыхание сбоку, он отключается довольно быстро, пока его тело сильнее прижимаясь к господину, утыкаясь носом в бок.

*****

Ночью он неожиданно просыпается от тихого плача. Тома подрывается, садиться на край кровати и смотрит на мечущегося по кровати Господина, быстро обхватывает его лицо руками, касаясь губами лба и почти дергаясь, на секунду сравнивая его со своим пиро глазом бога. Тома помогает приподняться и выпить таблетки, а затем ставит ему компресс, беря за руку и чуть сжимая её.

Аято легче не становится.

Слуга не знает, что делать. За врачом он сейчас побежать не сможет — он уехал вечером в другой конец Инадзумы, Тома не поинтересовался зачем. Аято немного успокоился, но по его щекам все еще текут слезы, и он сам тихо хнычет. Видеть его в таком состоянии непривычно и страшно, и ведь Тома совсем не знает, что делать. Он слышит, как Аято что-то шепчет, но разобрать не может. Вместо этого он аккуратно поглаживает его по щекам, тихо успокаивая и внутренне коря себя за такую дерзость. Он ведь все ещё остаётся его слугой! Ему останется только надеяться, что на утро Камисато ничего не вспомнит. Тома резко вздрагивает, когда руки Аято бессознательно (или он так надеялся) обвивают его талию, утыкаясь носом в живот. Он не двигается, слушая дыхание господина. Оно выравнивается, его тело перестает подрагивать, а слезы постепенно высыхают. Тома убирает руки с его щек, меняя компресс и, дважды подумав, касаясь светлых волос, поглаживая и перебирая. Ему хочется думать, что это просто лекарство подействовало, и Аято стало легче именно из-за него, а не из-за самого Томы, но какая-то маленькая часть внутри него довольно мурлычет: «Да, да! Из-за тебя, из-за тебя ему стало легче!». Он прогоняет ее куда-то вглубь сознания, и не сразу замечает свою улыбку. Тихо вздыхает, а затем аккуратно двигает Аято в сторону, снимает верхнюю одежду и оставаясь в одной рубашке и брюках, а затем ложится рядом, прикрывая глаза и прижимая Господина к своей груди. Сил на мысли совершенно не осталось, поэтому он лишь зарылся носом в голубые волосы и провалился в сон.

*****

На следующее утро он проснулся от движения под боком, замечая удивленный взгляд Аято. Ему понадобилась минута, чтобы все осознать и густо покраснеть, быстро поднимаясь и вставая на колени, прося прощения. Камисато берет его за руку, заставляя подняться и коротко кивая. Больше об этом они не говорят. Вместо этого Тома почти силой удерживает Аято в кровати, пока тот пытается уговорить его пустить к себе в комнату и продолжить работать, на что слуга злиться и сдерживает себя, чтобы не дать ему пощечину.

Или не сдерживает?

Он стоит с широко распахнутыми глазами, так же, как и Аято. Он смотрит то на руку, то на щеку, на которой остался красный след. Он не успевает среагировать, как Господин молча оборачивается и возвращается в постель. Тома не знает, что сказать, поэтому уходит за чаем, уже на кухне садясь на пол и вытирая слезы со щек. Внутри все болезненно сжимается, он закрывает рот рукой, чтобы никто не услышал тихие всхлипы, а глаза устало смыкаются. Из полу-дремоты его вырывает лишь резкое воспоминание о чае, и он резко подрывается. Включив чайник он наливает чай в чашку, кладя его на поднос и в последний раз смотря на свое отражение, убеждаясь, что не осталось покраснений от слез. В комнате он замечает, что Аято сладко спит, обнимая одеяло и тихо посапывая. Картина ему кажется слишком милой, и он садиться рядом, касаясь рукой ушибленной щеки и аккуратно поглаживая её, вздыхая и мягко целуя покраснение, словно извиняясь. Сразу после этого он поднимается с кровати, скрывая румянец на щеках и забирая чай обратно на кухню, решая отдать его Госпоже Аяке. За несколько дней Аято становится лучше, но Тома продолжает держать его в постели. Камисато уговаривает слугу иногда носить ему некоторые документы в комнату, чтобы узнать, что происходит в его отсутствие, но большинство информации рассказывает именно Тома, после недолгой прогулки по острову Рито, пока Аято спал.

*****

— Ложись рядом со мной. Тома неожиданно замер. Он уже удобно сел у края кровати, положив на неё голову, как и другие ночи, пока Аято не взял его за руку и не потянул на себя, заставляя сесть рядом. — Но… Как же… Господин прервал его, поднимаясь и мягко заключая в объятия, из-за чего у Томы в голове все перемешалось в кашу, а голос неожиданно пропал. — Той ночью это тебе не мешало. Щеки слуги немедля покраснели, и ему оставалось лишь обнять парня в ответ, надеясь, что в темноте его не будет видно. Но все надежды развалились, когда господин засмеялся. Так тихо, лаская слух и заставляя Тому тихо вздохнуть. Для него этот смех вполне мог заменить колыбельную. Его тело обмякло, он положил голову на чужую грудь и прикрыл глаза, вдыхая запах — такой знакомый и далёкий одновременно. Аято только улыбнулся, потянув его на себя, заставляя упасть на кровать, прижимая его к груди и мягко поглаживая по голове. — Я… Ты мне нравишься, Тома. В полудремоте слуга только улыбнулся, слушая немного ускоренное сердцебиение Камисато и медленно засыпая, поглаживая пальцами его плечо. Аято мягко провел рукой вдоль его спины, считая позвонки, пока с уст Томы неожиданно сорвался тихий стон, который больше походил на всхлип. Господин замер, не смея пошевелиться, а затем улыбнулся, шепча Томе прямо на ушко: — Дорогой, кажется, у меня поднялась температура… Тот вздрогнул, поднимая голову и несколько раз моргая, прогоняя сон и обеспокоенно поднялся, садясь на чужие бедра, зарываясь пальцами в волосы и притягивая ближе, касаясь его лба губами. — Но вы совсем не горячий, Господин. Ему понадобилась пара секунд молчания, чтобы почувствовать, как в его бедра что-то упирается. Ещё пара секунд, чтобы понять, что именно, и всего мгновение, чтобы густо покраснеть и уткнуться носом в шею Аято, навалившись на него всем телом и рвано выдохнув. — Только после того, как ты поправишься. Камисато наклонился к его уху, шепча слишком тихо, так, чтобы только Тома мог услышать его, пусть в комнате больше никого не было. — Тогда я буду ждать этого, милый Тома. А пока… Поможешь мне?