Оторванные души

Золото стен блестит в лучах вечернего солнца, переливается радугой, пахнет богатством и роскошью, дворец сегодня благоухает розой и ванилью. Гости тихо беседуют, в их стаканах тёмно-бордовое вино плещется, они неторопливо отпивают, их губы искривлены в светской улыбке... лживой, как и их напряжённые лица, как и их слегка подрагивающие ресницы, как и их монотонные разговоры ни о чём и... как будто обо всём. От них пахнет одним и тем же - одинаковыми парижскими духами с ароматом розы, напыщенностью и высокомерием, пробивающимся сквозь всю их благотворительность злостным сорняком. Их сердца бьются и не бьются одновременно, их глаза смотрят, но не желают видеть, их губы говорят, да, но говорят не то, не о том, а если и о том, то лгут, лгут глупо и уже не резко, их руки касаются, но не чувствуют, они онемели душой, а телом так слабы, что предаются плоти и даже не видят в этом ничего плохого, их разум давно расстался с их душой, и она, лишившаяся опоры-тела, брошенная на алтаре денег и тщеславия, летает по миру, пытаясь найти новое пристанище, человека, что был бы способен приютить её, человека, который смог бы взять на себя двойную ответственность, воспитывать две души... И не находит. А люди смеются ей в лицо, хохочут над её жалкими попытками - скорее уж, пытками, - над тем, как она себя насилует, летая над _без_грешной Землей с помощью изорванных в клочья, избитых камнями, зацелованных Богом до крови - скорее уж, Дьяволом, - крыльях, а когда она смеет ответить, они нападают гурьбой и затыкают паршивый рот, зашивают чёрно-красной нитью нежную белую кожу, бесплотную, не ощущаемую, думая, что могут заткнуть её, и она улетает обратно туда, к Богу, просится назад, плачется в плечо старого мужчины с уставшим лицом и длинной седой бородой, достающей до Земли, кидается ему в сильные упругие ноги, целует жилистую руку с перстнями-капризами, даже их имена и привычки знает: вот зелёное - лето, вот жёлтое - осень, вот синее - зима, а вот нежно-розовое - весна. Но ничего не жалобит Бога, он с грустью отвечает отказом и велит искать, искать и искать. Обессиленная, душа слетает вновь к людям и вечно уж ищет, как велит Бог, и не может найти. Вот на что закрывают глаза эти гости в своих мундирах с эполетами, в своих богатых, драгоценностями расшитых платьях с колье на тонкой шее, вот о чём говорить не смеют эти розовые, напомаженные рты, вот чего не слышат бледные изогнутые в гримасе будто уши. От них пахнет розой, напыщенностью и высокомерием. И они знают, что растворяются в этом, и их души покидают их одна за другой. И ведь ничего... ничего для удержания их от роковой ошибки не делают. Даже наоборот. А потом удивляются своему бездушию, называя это равнодушием... смешно им при отсутствии души. А золото стен всё блестит в лучах закатного солнца, и лишь его свет в этой огромной зале - правдив. И правдивей всех когда-либо сказанных людьми слов. И будет правдивей и впредь. Солнца свет умрёт с самим солнцем. - Итак, дамы и господа, прошу внимания! Звон вилки о стакан привлекает гостей и надолго затыкает их. У тележки с горой, выложенной из стаканов с белым вином, стоит высокий молодой человек с тёмно-каштановыми кудрями, в синем мундире и белых форменных брюках. Он слегка кашляет, но улыбается всё так же лучезарно. Быть душой замечательно. Он осматривает залу и находит взглядом светловолосого мужчину в красном, на чьих устах читает поддержку. И сам улыбается, ощущая, как сердце пропускает удар. - Сегодняшний приём даётся в честь дня рождения моего близкого друга и соратника Московского Михаила Юрьевича! - громко произносит и невольно вновь кидает взгляд на золотистую макушку. Оглушительные аплодисменты разрывают почти таинственную тишину залы... души пропадают, но никто не слышит их тихого полёта. Люди лишь хлопают в ладоши, торопливо, стараясь заглушить шорох крыльев и крик разорванных тела и души. А душа, обрётшая тело, даже не замечает этого, кидая взгляды на другую такую же. Им завидуют остальные, ведь они изначально были свободны от тела, им оно было не нужно, и когда их оторвут с корнем, им не будет больно, они найдут себе место. В новом воплощении. - Ему исполняется двадцать четыре года. Я хотел бы пожелать ему успехов, удачи, любви, - он прикусывает губу, - и здоровья. С праздником тебя, мой милый друг! - он возносит бокал, мысленно чокнувшись им с стаканом именинника, и улыбается, а кровь из ранки слегка обагрила нежную кожу. И никто ведь не примечает ни этот укус, ни другие. Люди вновь аплодируют, стократно повторяется звон чокающихся бокалов, и после вступления он прощается, откланивается и торопливо сбегает с высокого помоста, к имениннику. Музыка нетерпеливо разряжает залу прелестной полькой, и вот уже образовываются первые пары. А он крепко обнимает за плечи свою вторую душу, за которую, ему кажется, он несёт особую ответственность, и шепчет на ухо слова любви и благодарности. - Простите? Он торопливо отстраняется, смущённо краснеет, оправляя воротник и задравшийся под сильной мускулистой рукой мундир. На лице золотом власого ничего не отражается, кроме радости, на губах цветущей улыбкой. - Здравствуйте! Наконец-то вы прибыли, мы вас заждались, - говорят краснеющие от недавнего еле заметного поцелуя губы. - Простите нас, мы слегка задержались. Он осматривает новых гостей. Один, высокий, весёлый нрав читается в его задорной улыбке, в уголках розовых губ, в каштановых кудрях, а особенно ярко радость выражается длинной витой прядью, выбивающейся из общей массы красивых волос. Второй, слегка ниже первого, более спокойный, спокойствие понятливо касается миловидного лица в разных точках - нос, лоб, подбородок, но спокойствие это кажется лишь временным затишьем перед бурей, пригладившей светло-русые волосы в волны спокойствия. Отвечал на вопрос Московского второй, при этом губы его двигались быстро, но тихо. - Михаил Юрьевич! - заговаривает доселе молчавший его спутник. - А мы вам подарок сделали! - Ох, не стоило... - Нет-нет-нет, возражения не принимаются! Берите, пока дают, - он пихает в руки именинника красную коробку, перевязанную золотой лентой, под стать Михаилу, и задорно подмигивает. - Откроете позже. - Ладно... - мужчина переглядывается с юношей в синем и, улыбаясь, добавляет. - Благодарю вас, вы очень любезны. - Да ладно вам, к чему официоз! - смеётся слегка громовым тоном, и, кажется, Михаил только сейчас замечает его руки, приобнимающие второго пришлеца за плечи. - Алексей Петрович, хватит! Вы, вообще-то, со столицами разговариваете, а не со своими... - осекается русый и торопливо меняет тему в ответ на в удивлении приподнятые брови Михаила и его близкого друга. - Вы не против, если мы отойдём? - Нет, конечно, - странно поглядывая на столь любопытную парочку, отвечает Московский. - Эй, Жень, я ж ещё... - Спасибо, - благодарит второй юноша, перебивая возмущение первого, и утягивает его за рукав чёрного мундира подальше от столиц и от залы. - Алёша, шо это било? Ти хоть понимаешь, с кем разговаривал? Столици тобi ни кто-нибудь! - шипит сквозь белые зубы, до сих пор чувствует ответственность за эту несносную душу. Мимо проходит какой-то слуга, смотрит с интересом. Женя кидает злобный взгляд, чем приводит зарвавшегося в себя. - Да всё я понимаю, не волнуйся, Жень, ну шо ты варнякаешь! - беззаботно осматривает стены, даже не глядит на спутника, предпочитая ему люстры и лепнины. - Слушай! Пойдём погасаем! - резко схватывает рукав серого мундира. - Шо...? - Женя смотрит вокруг растерянно, и сам не понимает, как оказывается в вихре танцующих пар, под огромной бело-золотой люстрой, чьи свечки-серёжки слегка покачиваются под порывами сквозного ветра, - ему кажется, она может упасть и раздавить его. - Алёша... - Давай, ты же любишь польку! И раз... - Алёша не слышит, улыбается весело, рукой обвивает талию, кладёт тёплые ладони себе на плечи и кружит в торопливом танце, переступает легко и быстро. - Не бойся ничего. Всё в порядке, - шепчет, приближаясь ненадолго к уху, и быстро отстраняется с той же неописуемо радостной улыбкой. И Жене почему-то тоже становится неописуемо радостно. Он скоро приноравливается к народному ритму, с улыбкой смотрит в красивые глаза напротив, отвести взгляда не может, до того они прекрасны лучащимся в них весельем. Музыка всё ускоряется и приходит к логическому завершению, кончается на резкой, контрастной ноте, и танцоры застывают, отсчитывают три секунды и только тогда отстраняются друг от друга. Женя учтиво кланяется, Алёша отвечает тем же, но делает поклон слегка задорным, подмигивая опущенными в пол глазами. Они отходят к стене, берут у мимо проходящего слуги-официанта бокалы с вином и молчат, слушая шум залы. - Ты прекрасно танцуешь. Алёша кидает ласковый взгляд, дышит часто после столь быстрого танца, на губах его уже не задорная улыбка, а ласка повисает. - Спасибо, Алёша. Жене почему-то эта улыбка льстива, касается чего-то в самом его сердце и оставляет какие-то неведомые следы. Он благодарно улыбается и не одаривает ничем больше, но почему-то ему хочется смутиться и покраснеть, как институтке на встрече с предметом воздыхания. Но он терпеливо сдерживается, не даёт глупым чувствам вырываться, не хочет осложнять их взаимную беззаботность. Она и так слишком сложная. - Знаешь, Алёша, - произносит Женя, всматриваясь в бледные лица дам высшего модного света, что танцуют перед ними в свете вечернего солнца, положив длинные, обтянутые белыми перчатками руки на плечи своих кавалеров. - Вот я, может быть, впервые тут. А уже вижу, какие люди вруны. - Это ты о чём? - Алёша смотрит в его лицо, искренне не понимает. - Це люди живут тут, у них есть всё - деньги, квартира, домы, а ведь они всё как-таки вруны. У них всё есть, окромя сердца, ну, души, то есть, - объясняет терпеливо Женя, не сводя напряжённого взгляда с танцующих. - Я не понимаю, - сдаётся Алёша, отхлёбывая вина. - Ну, смотри, - наклонившись к уху, любезно подставленному Алёшей, шепчет Женя. - Вот у нас с тобой воры, душманы. А здесь - богачи самих честних правил, все из себя хорошие, благотворительствуют, фицкают деньгами. Но ведь о тех, о твоих без роду, без племени, они и думать не думают? - Да, не думают, - изрекает Алёша, вникая наконец в слова друга. - Вот те и оно, благотворительствуют, фе, - отстранившись, говорит презрительно и отворачивается от безликой и бездушной толпы. - Я не можу смотреть на це хайлоймес. Алёша понимает скрытую между строк просьбу, понимает, чувствуя себя особо близким к Жене в этот момент. Молча, не отвечая, берёт за руку и выводит в холодный дворцовый сад, который сразу обдаёт их северным ветром. - Здесь лучше, - шепчет Женя, и порыв ледяного дыхания обрывает его на полуслове, уносит куда-то в сторону несказанные слова. Он ёжится, дрожит слегка, пытается согреться, обняв себя тонкими руками. И чувствует тяжесть шинели на плечах. - Алёша...? А Алексей Петрович стоит чуть позади, смотрит в небесные глаза с высоты своего роста, руки его лежат на плечах Жени, укрытых Алёшиной чёрной шинелью. Женя удивлённо глядит в его лицо и видит вместо обычной весёлости странно-добрую ласку, расплывающуюся по зелёным океанам восточной пряностью, столь присущей криминальному городу. - В Петербурге холодно, - как будто виновато улыбается он, пожимает своими сильными плечами, - Жене уже давно кажется, что они точно в два раза больше его, - поглаживает осторожно плечи под русыми волосами, разминая их. - Как ты так быстро... - Да не думай ты об этом! Просто... давай просто постоим, посмотрим на закат? И Женя не может отказать вновь светящимся задором глазам. Да и когда мог бы? - Ты прав. Женя через силу отворачивается, а в груди ему тоска странная щекочет сердце. Он смотрит на закат, но видит не солнце, не это общественное солнце, светящее для него и для всех, а его солнце, его личное светило, светящее лишь ему своей весёлой улыбкой и радостными глазами, освещающее ему дорогу своим блеском. Улыбкой... улыбкой на розоватых губах. Они манят, так и хочется прикоснуться, хоть кончиком пальца почувствовать жар солнца, жар его второй души, за которую он теперь несёт ответственность перед Богом. Губы, казалось, тоже светятся, и их свет так хотелось соединить с печальным блеском его губ. - Женя...? Женя не успевает себя контролировать. Поворачивается внезапно и для самого себя и впечатывается требовательно в губы, целует со всей силой, на какую способен, и касается наконец-то жара своего светила, чувствует его кожей, свет Алёши пронизывает его, и Женя ощущает, как в нём просыпается давно похороненное детство. - Ти світло душі моєї.