Линии

                    — Веди здесь мягче, — Майк не удерживается от замечания, осторожно перехватывая чужое запястье. — Нет никакого смысла в резких штрихах.       — Как ты это видишь? — Чез руку вырвать и не пытается, подстраиваясь под направляющие его твёрдые движения художника.       — Привычка, — Майк плечами пожимает безразлично, отходя на шаг и чуть голову на бок склоняя, глядя на незамысловатый рисунок, получивший свои первые очертания на тонком, чуть оборванном с краю, листе блокнота.       Майк невольно замечает в графитных линиях дрожь чужих пальцев. Неосознанно губу закусывает — фантомной не своей болью сломанных когда-то пальцев всё ещё кроет. Очень хочется отмотать время назад…       — Почему тогда музыка? — вырывает его из размышлений Чез, отрывая взгляд от лёгшей не туда линии.       — Сложно, — Майк невольно усмехается, отходя к стоящему поодаль синтезатору и коротко проводя по клавишам ладонью. Подушечки пальцев привычно колет. — Рисунки… они могут успокоить. Бумага не потерпит грубости, каких-то резких эмоций. Не примет, — он снова к притихшему Чезу поворачивается и сталкивается с внимательным взглядом тёмно-карих, почти чёрных, глубоких глаз. Слова подбирает, пытаясь хоть немного передать то, что всегда столь сложно объяснить другому — почти свою душу. — А музыка примет меня любого. Когда мне плохо, я кричу, и она кричит вместе со мной. Когда хочется плакать — она плачет. Хочется смеяться — смеётся. Она даёт мне свободу. И…       — Жизнь, — тихо договаривает за него Чез, взгляд опуская. — Я понимаю. Кажется, даже слишком хорошо.       Майк ему и самому себе кивает, смазанным движением по клавише ударяя. Звук неровно всколыхивает тишину комнаты и растворяется в ней.       — Никогда не умел рисовать, — признаётся Чез, задумчиво водя карандашом по листу. — Да и… не хотел особенно. Сам понимаешь — руки до сих пор дрожат. Но сейчас я понимаю твою любовь к этому — действительно успокаивает. Хотя… — он вдруг вскидывает смеющийся взгляд и улыбается уголками губ. — Тебя, наверное, ровно в данный момент очень нервирует! У меня здесь едва ли хоть что-то соответствует законам живописи.       — Вовсе нет, — Майк невольно тихо фыркает в ответ. — Нет тут никаких законов. В смысле, они есть, но… это так неважно.       Майк склоняется над синтезатором, задумчиво наигрывая мелодию, и так же резко отстраняется. Несмотря на затуманенный усталостью мозг (да-да, спасибо, он слышал, что спать по три часа — вообще не классно), всё ещё страшно. И ему, кажется, рисование уже не поможет.       «Хорошо хоть, Чеза отвлекло», — мелькает у него мысль. — «Нужен хоть кто-то со здравой оценкой ситуации, а то всё окончательно в разброд придёт».       — Волнуешься?       Майк мысленно возмущается тому, как легко этот человек его читает. Нет, он согласен, что друзья и должны понимать друг друга с полужеста (лучшие — тем более. Кто там что говорил про родственные души?..), но за двадцать с лишним лет жизни привыкаешь как-то, что твоя маска вечного, монументального почти, спокойствия всегда эмоции умело скрывает.       — Где я прокололся?       — Музыка, — устало-хрипловато смеётся Чез и тут же едва слышно ругается на сломавшийся карандаш.       Чёртовы. Семь. Нот. Майк уверен, что однажды именно они его и погубят. Особенно, если люди услышат всё то, что он в них действительно закладывает. Благо пока это не удавалось никому, кроме Чеза, и всё же… Страшно. Музыка — слишком открытая и уязвимая его часть.       — Боишься первого концерта? Боишься открыться им? Их реакции?       — Да в конце концов! — Майк резко оборачивается к Чезу и подходит, падая на диван рядом. — Как ты так легко меня читаешь? Мы года не знакомы, а такое ощущение, что ты меня знаешь с самого детства!       — Не ко мне вопросы, — острая линия с жёстким шуршанием ложится на лист, и Майк неосознанно морщится. — К Вселенной все претензии.       — Да какие тут уж претензии… — едва слышно бормочет Майк, утыкаясь лицом в ладони и зарываясь пальцами в волосы. Жёсткие. Непривычно после окраски. Хотя, он не жалеет — синий цвет удивительно хорошо счёлся с его от природы отливающими в синеву тёмными волосами. — Да, боюсь, — выдыхает Майк, признаваясь.       И замирает.       «Ты придурок», — устало напоминает подсознание, — «давай ты сейчас ещё реакции лучшего друга, который, между прочим так, ещё и вокалист твоей группы, бояться будешь».       — Если ты ждёшь, что я буду смеяться, или что-то в этом роде, то нет. Выдыхай.       Чужая ладонь чуть сжимает на мгновение плечо и служит Майку пощёчиной. Он вскидывается, выпрямляясь.       — Я, в отличие от тебя, уже повыступать успел, только вот боюсь так же, — продолжает Чез. — Это нормально — бояться показать что-то, куда ты вложил часть себя. Это твоя музыка. Твоя история. Запомни только одно — не смей ломаться, если услышишь неприятие. Оно всегда будет. Может, тебя поймёт один человек, может, сто или тысяча — это неважно. Играй тому, кто тебя слышит. Кто хочет слышать… Нет, ну это всё равно опять ушло в никуда! — вдруг резко всплёскивает руками Чез, указывая на рисунок.       — Да погоди ты! — Майк тянется, успевая выхватить у него листок раньше, чем тот его сминает. Чуть морщится на занывшую спину и невольно бросает взгляд на часы. М-да, второй час ночи в очередной раз уходит на рефлексию. — Нормально всё у тебя. — он пальцами над бумагой ведёт, боясь графит размазать по листу. — Вот здесь я вижу ветку, а на ней птицу… Феникс.       — Феникс? — переспрашивает Чез, покосившись на него с безмолвным вопросом.       — Просто вижу, — Майк лист обратно на стол кладёт. — Попробуй перья чуть ярче сделать… И узоры под глазами.       — Визуалист, — бормочет Чез, но за протянутую чёрную гелевую ручку берётся.       Задумавшись, как лучше подчеркнуть глаза птицы, Чез не сразу различает выровнившееся рядом чужое дыхание. Поворачивается и невольно улыбается — Майк благополучно заснул, проиграв в этом сам себе. Чез поднимается настолько тихо, насколько вообще может, и притаскивает плед — не в первый раз им тут ночевать. Давно уже пора было, наверное, в студию переселяться — всё равно тут живут почти.       Чез не помнит, как засыпает сам. Проснувшись, он обнаруживает себя всё на том же диване и слышит приглушённую ругань Майка по телефону где-то в коридоре. Садится, сонно потягиваясь, и замирает, — феникс искрится ярким огненно-золотым оперением на ободранном листе блокнота. Краска.       — Спасибо, — тихо шепчет он, выйдя к Майку.       Тот на мгновение с шипящей речи в адрес кого-то сбивается. Медленно кивает и чуть улыбается, взглядом указывая на стаканчики с заказанным кофе. Чез благодарно берёт один и откладывает рисунок.       Ругань по телефону продолжается. Сегодня первая презентация первого альбома. Всё только начинается, и на данный момент так плевать, сколько проблем ты уже успел пережить.       «И, судя по взгляду Майка», — чуть усмехается себе под нос Чез, потягивая кофе и вслушиваясь в несостыковки графиков. — «Прямо сейчас мы наживём себе новых проблем».       И на это, внезапно, оглушающе н-а-п-л-е-в-а-т-ь.