взгляд

Так вот. На первый взгляд Двумордый кажется ему раздражающим смазливым ублюдком, по типу тех, что прописывают в сопливых мангах и от которых кипятком ссутся все девчонки. Девчонки действительно превращались в водопад смотря в сторону Двуликого айсберга, только кладет Половинчатый на все эти взгляды и подкаты один огромный морозный болт. Ну, по крайней мере так кажется на первый взгляд, но чем дольше Кацуки приходится находиться в одном подпространстве с Двумордым, тем больше он осознает, что он нихуя не холодный. Отмороженный, пришибленный, несоциализированный и абсолютно не вкуривающий в человеческие отношения. Иногда смотрит на весь мир своими разноцветными зенками и замечает куда больше, чем кто-либо другой. Он смотрит на мир под другим углом и в целом Двуликий айсберг на своей орбите, периодами пытается в социализацию. После Деку-терапии, попытки в социализацию стали более отчетливыми, а образ холодного мальчика из сёдзё манги падает под натиском класса-А и их коллективного розового-сопливого-дружеского идиотизма. Тодороки на третий взгляд оказывается абсолютно, до зубного скрежета… Нормальным. Для парня с детской травмой, чемоданом загонов и странностей, он был ничего так. Господи, да Кацуки переломится напополам, если признает это вслух, но совместная пересдача на геройскую лицензию заставила его посмотреть на Середину на половинку под новым углом и… Втюриться в него по самые помидоры, абсолютно глупо. Осознание накрывает его где-то в начале декабря, в раздевалке, когда он безбожно залипает на широкий разворот чужих плеч. Как двигаются/перекатываются мышцы под тонкой бледной кожей. Бакуго застывает на добрую минуту, как полный кретин, пялится-пялится-пялится, пока Шото не застегивает на молнию свой геройский костюм. — Бакуго? — тень беспокойства, такого трогательного, но раздражающего. Из-за чего сразу хочется заехать красивому ублюдку по лицу. — Все в поряд… — Потеряйся, Двумордый, — огрызается Кацуки быстрее, чем находится с адекватным ответом. * Чем больше он смотрит, тем больше залипает и абсолютно безбожно утопает в своей влюбленности к Половинчатому. Глубже, глубже, прямо на самое илистое дно этого гормонального бума. С ногами, руками, по самую шею, окончательно, чтоб не вырваться, а просто медленно сходить с ума. Взрывать случайно предметы в ладонях, бороться с эротическими снами, где Серединка на половинку либо нависает сверху и шепчет своим невъебенно прекрасным голосом «Кацуки», либо задыхается под ним, уютно устроив свои бесконечные ноги на плечах Бакуго. Потолком конечно же становятся нелепые оговорки по Фрейду, которые глухой бы не услышал. К счастью, Двумордый все еще не слишком хорошо вкуривает в концепцию нормальных человеческих отношений, поэтому… Поэтому замечают и понимают происходящее все, кроме него. — Ебальники на ноль и ловим тишину, — лучшая защита, эта нападение, поэтому перед тем, как Рогатая откроет свой печально известный рот, а Пикачу с Дерьмомозгом начнут давать хуевые советы, Кацуки затыкает их первым. — Чувак, ты… — Баку-детка, послушай… — Каччан? И ты иди нахуй, Деку. Ощущение назревающего взрыва не покидает Бакуго всю оставшуюся неделю. * А в воскресенье Двуликий айсберг зовет его на совместную тренировку. А в воскресенье этот Двумордый говнюк его целует. Потому что лучшая защита это нападение. Потому что по каменной роже хуй поймешь, что вообще творится в этой разноцветной патлатой башке. Потому что… Запас терпения у кого-то из них точно не безграничный и кто бы знал, что именно у Половинчатого? Целуется он хуево от слова совсем, просто слепо прижимается губами, неумело, как-то целомудренно, а за воротник рубашки держит крепко, так что не вырвешься. Это собственно и не нужно. Кацуки отвечает напористо, просто сминает чужие губы, неловко сталкивается зубами с Серединкой на половинку, прикусывает нижнюю губу, прижимает к себе близко-близко. Прямо так же как мечтает перед сном. Выходит мокро и слюняво. — Ну и какого хуя, Двумордый? — собственный голос хриплый, загнанный, словно не целовался, а марафон бежал. Сердце стучит как бешеное и кажется вот-вот проломит грудную клетку. — Ты тоже этого хотел, — выдыхает Тодороки. Вид у него… Покруче чем в мокрых фантазиях. Губы покрасневшие и припухшие, румянец заливает бледные щеки и весь он из себя сплошной соблазн. — Какого хуя ты, так дерьмово целуешься? — ответ на вопрос в принципе ясен, но вгонять Половинчатого ублюдка в ещё большую краску, как смысл жизни. Кацуки проводит языком по губам. Кадык Шото нервно дергается, а взгляд не отрывается ото рта Бакуго. — Практики маловато было, — словно в трансе отвечает он и снова сокращает расстояние между ними. — Но я быстро учусь. В том, что Половинчатый хрен быстро учится Кацуки убеждается на практике.