Одуванчик

Шумные прохладные волны омывали берег, облизывая прибрежные камни. Камни остывали после жаркого дня, под чёрным небом с редкими звёздами остывал и весь пляж, пустынный, покинутый людьми: парочками, ребятишками в нарукавниках, тетушками с мороженым, курящими отцами семейств и загорающими матерями – в панамках и милых соломенных шляпках. Один человек, правда, всё ещё сидел, раскинув ноги и руками упираясь в песок, и глядел в чёрную как нефть морскую воду, где на волнах качался лунный свет. Путь к пляжу лежал через гористую рощу, по дороге со старым неровным асфальтом и густыми кустарниками на обочинах. Днём, когда солнце, без труда проникая меж редких деревьев, нагревало ребристый асфальт, и народ валил купаться, это место было приветливым и оживлённым. А ночью здесь было пусто, и за отсутствием фонарей стояла кромешная тьма. Во время «испытаний на храбрость» девчонки визжали, стоило хрустнуть какой–нибудь ветке возле обочины, да и совсем юные парни тоже испытывали перед этой дорогой благоговейный ужас, будто с приходом темноты сюда тут же сбегались все твари из ужастиков. Чонсону всегда было фиолетово, он чётко осознавал, что никакой нечисти там нет, и что любящий выпить сосед вернулся домой сегодня в районе семи, а значит, и он тоже из кустов не выползет. Зато, преодолев испытание, о страшной дороге можно было забыть и веселиться ночью на безлюдном пляже, опрокидывая друг друга в море на мелководье после священного распития свистнутой у чьего-нибудь отца или дяди бутылки соджу – одной на всю компанию. Это и многие другие развлечения (на деле – просто шатание по округе и рождение приключений из любой мелочи) сохранились в голове Пак Чонсона как просто ещё одно воспоминание о его самом обычном детстве, проведённом в доме троюродного дедушки в крошечном провинциальном городке. Все разъехались, всё забылось, и сотни обещаний, хороших и плохих, разборок, любовных драм и мечт – утратили своё значение, став полузабытым сувениром из подростковых лет. Как и многим людям, когда они взрослеют, Чонсону, может, и хотелось бы иногда вернуться в то время и снова иметь такую же дружбу, но теперь всё уже слишком сильно поменялось, поменялись люди и, прежде всего, он сам. Хотя приходить ночью на тот самый пляж по той самой дороге было по-прежнему хорошо – даже одному. Чонсон, очевидно, упустил тот момент, когда он стал настолько «одним». Не одиноким, не стоит путать эти понятия: у него были как минимум родители, сестра и младший брат, чтобы не быть одиноким. Скорее, это была привычка быть «одним» – в университете, на прогулке, в кино, галерее, во время похода по магазинам или учебного проекта. Исключение составляли семейные поездки. Для окружающих Чонсон выглядел высокомерно – из тех, кто не может быть «изгоем», потому что из хорошей семьи, красивый и с достаточно фешенебельными шмотками, но и из тех, у кого нет близких друзей, потому что он ни с кем не сближается настолько крепко, чтобы стать друзьями. Вероятно, дело было в том, что парень по имени Пак Чонсон просто не мог (и не то чтобы был вообще этим озабочен) найти «своего человека». Об этом ему твердила единственная подруга Ынсон, жившая в другом городе, с которой он сохранил связь с тех самых детских лет и до сих пор. Чонсон на это только усмехался в трубку – вот дружбы с Ынсон ему и было бы достаточно, неудобно только, что жили они на разных концах страны. «Я приеду, когда учёба закончится. До созвона,» – её низкий звонкий голос обрывается, когда Ынсон завершает звонок. Чонсон лениво усмехается и выходит из супермаркета, запихивая телефон в карман, а потом сразу шуршит пакетом, выуживая оттуда треугольный кимпаб. Троюродного дедушки не стало три года назад, а домик достался старшему внуку по наследству, и Чонсон каждое лето по окончании семестра приезжал сюда, чтобы пожить отдельно от домашнего шума и заодно заниматься летней практикой. Здесь было тихо, никто от него ничего не требовал, и можно было полностью отдаться учёбе. Ну или своим мыслям, которые то испарялись из головы вообще, оставляя там тупую пустоту и всем знакомую обезьянку с тарелками, то накатывали по новой с завидным остервенением, периодически не давая спать. В конце концов Чонсон начал думать слишком много. Вполне вероятно, что виной тому было его нахождение наедине с собой. Отсутствие друзей как таковых, отсутствие прочных эмоциональных связей с семьёй, отсутствие любой перспективы пустить корни и, что хуже, – особого рвения это делать. В какой момент и что вообще пошло не так? В общем-то вряд ли ответ на этот вопрос мог что-то поменять. Летние дни были похожи один на другой: что-то вроде «подъём, завтрак, безделье, практика, поход в магазин, прогулка». Чонсон очень любил ходить, просто идти куда глаза глядят, исследуя и наблюдая, два, три, пять километров – пока не надоест, короче, и не захочется нырнуть в холодный душ. Один из таких дней ничем не отличался от других, но именно тогда всё как будто выбилось из рамок установленного сценария, перенеслось в параллельную вселенную, как две капли воды похожую на эту, но только что-то в ней всё-таки было по-другому. На дороге от супермаркета к дому велись какие-то ремонтные работы: ярко-жёлтый экскаватор своим огромным железным ковшом ковырял асфальт у обочины. Пронаблюдав за его дёрганными шумными движениями, Чонсон был уже готов идти дальше, как вдруг в ковше, вперемешку с землёй и асфальтом, мелькнуло что-то жёлтое. И почему-то от этого мимолётного зрелища в груди что-то дёрнулось и неприятно сжалось. Маленький одуванчик, росший на обочине, выдранный вместе с клочком земли, теперь валялся на горячем асфальте – ещё чуть-чуть, и его засыплет очередной порцией этого месива. Мотор экскаватора затихает, и разморённый жарой водитель вываливается покурить. Чонсон не особо тратит время на размышления о том, что на него нашло, – даже когда идёт по улице, оставляя за собой след из осыпающейся земли: от сжимаемого в пальцах несчастного клочка почвы, из которого удивительно бодро торчит жёлтый одуванчик – с широкими, сильными листьями, вот только совсем один, хотя этот цветок всегда растёт маленькими семьями. На редких прохожих, которые смотрят на него, как на придурка, Чонсону всё равно, в общем, как и на свою бледно-розовую толстовку, перепачканную от рукавов до карманов. Дома у дедушки он быстро находит в кладовке подходящий по размеру коричневый цветочный горшок – достаточно большой, чтобы одуванчик мог заново пустить свои корни в новой почве. «Интересно, твоих братишек кто-то просто сорвал, или ты с самого начала рос один?» – одуванчик, естественно, не отвечает, но и Чонсон от растения ничего особенного не ждёт, только разглядывает, подперев щёку грязной от земли ладонью, сидя на корточках, пересаженный в свежую землю цветок. И вдруг издаёт смешок. Он только что потратил больше часа на возню с сорняком, который спас из лап экскаватора, но внутри, почему-то, от этого так приятно. «Чувствуй себя как дома,» – тихо хмыкает парень, оставляя растение греться под солнечными лучами на подоконнике. Подумав немного, выключает кондиционер и отодвигает ставню. «Тебе, наверное, нужен свежий воздух». На следующий день по дороге домой Чонсона настигает гроза. Прогноз сулил лёгкий дождь, но сильный ветер, сгущающиеся тёмно-сизые тучи и басовитые раскаты грома где-то вдалеке прямо говорят о том, что в сезон дождей синоптикам верить не стоит. Натянув капюшон до носа и засунув руки в карманы, парень беспокоится не столь о том, что попадёт под ливень, который грозится вот-вот опрокинуться на ничего не подозревающую землю, сколь об открытом окне, которое он опрометчиво решил не задвигать, чтобы его новый друг не задыхался в душной комнатке. Ливень Чонсона так и не застал, но первым при входе в комнату бросается в глаза пустой подоконник и дрожащие от ветра где-то сверху поднятые жалюзи. Внутри становится ещё более тревожно при виде рыжеватых осколков и чёрной земли на белом ковре – и среди всего этого ни следа от ярко-жёлтых лепестков. «Только не умирай, пожалуйста…» Подрагивающими руками Чонсон обхватывает клочок земли, скопившейся вокруг корней, и обнаруживает, к своему удивлению, цветок в полной целости и сохранности. Его стебелёк умудрился даже не погнуться, а макушка теперь была бледно-зелёной, сложенной, как закрытый зонтик. Время ещё раннее, но этот смышлёный малыш спрятался, предчувствуя начало грозы. Хорошо, что в дедушкиной кладовке ещё много горшков. Правда, нужного размера – только один, но Чонсон надеется, что третий ему уже не понадобится. Теперь одуванчик стоит, бережно отгороженный от ветра полузадвинутой ставней, а парень, сидя по-турецки за рабочим столом, стучит пальцами по клавишам ноутбука. «одуванчики», «одуванчик одинокий», «одуванчики дома», «сколько живёт одуванчик» – наверное, вся таргетированная реклама в браузере Чонсона теперь будет усыпана одуванчиками. Его это особо не волнует. «Одуванчики – самые долговечные весенние цветы. Они начинают цвести ранней весной и цветут до глубокой осени». «Цветут одуванчики лишь тогда, когда светит солнце. Как только оно скрывается за горизонтом, одуванчики сразу же складывают свои лепестки, и лишь с первыми утренними лучами распускаются вновь». «Одуванчики – хорошие предсказатели погоды. Они всегда предупреждают об опасности. Перед грозой их цветки всегда закрываются, стоит тучам начать собираться на небе». «Научное название одуванчика — taraxacum officinale, что означает «успокаивающий лекарственный». В старой народной медицине считали, что этот цветок помогает от бессонницы». Странно, думает Чонсон, переводя взгляд с экрана на закрывшееся к вечеру соцветие, на тонком стебельке тянущееся из горшка, – всё детство бабушка ругалась на одуванчики, называя «проклятым сорняком», но, если так посмотреть, это удивительный цветок. В эту ночь он спал особенно спокойно. Верите или нет – но появление одуванчика надломило привычный ход вещей. Именно один маленький сорняк, раскинувший в своём уютном горшке широкие листья и с неумолимой тягой к жизни стремящийся вверх, дал Чонсону то, чего ему в последнее время не хватало – возможность заботиться о ком-то. Странно чувствовать себя, как будто ты не один, просто потому что на твоём подоконнике теперь растёт одуванчик? Однако, наблюдать, просыпаясь по утрам, то, как закрытый зонтик превратился в ярко-жёлтую макушку, – добавляло в медленно и лениво тянущиеся летние дни какого-то особого смысла. «Может, дать тебе ещё воды?..» Не то чтобы Чонсон действительно разговаривает с одуванчиком, – скорее, снова риторически бормочет себе под нос, сложив руки на стол, а на руки – подбородок, и наблюдает то за цветком, покачивающимся туда-сюда от ветерка, то за тем, как за окном колышутся кроны деревьев. И периодически лениво сдувает мух или других букашек, вертящихся вокруг одуванчиковых листьев. Снова клонит в сон. – «Сюрпри-и-з!» – внезапно раздаётся за спиной: Чонсон едва ли не подпрыгивает на стуле от знакомого, родного, но так бьющего по ушам тона. – Должна была сказать я, но ты… разговариваешь с цветком? – Я не… – парень встаёт из-за стола, сонно моргая и фокусируя взгляд на застывшей в дверях Ынсон. – И, похоже, очень увлечённо. Даже меня не заметил. С детства Ынсон почти не изменилась – только вытянулась ростом, сменила причёску и в целом похорошела, но её убойный характер оставался прежним. Полная противоположность Чонсона. Её изящные пальцы красиво сжимают стопку, до краёв наполненную соджу, а аккуратные родинки вкупе с большими раскосыми глазами добавляют шарма. И всё это перечёркивается звучным «чх-х-х-х» (в лучших традициях самых пропитых мужичков) после стопки, опрокинутой в рот одним залпом. – Опять здесь торчать всё лето один собираешься? – Чонсон тихо усмехается, замечая, как после стольких лет, прожитых в Пусане, в ее голосе начали появляться характерные местные интонации. – А что не так? Всё равно этот дом – мой. Не лучше ли использовать его, чем если он будет простаивать пустым? – Ну, ты можешь продать его, – её голос звучит одновременно с журчанием алкоголя, разливаемого по стопкам. Заметив выражение лица Чонсона – словно он не знал, что дома можно продавать – девушка тихо цокает, улыбается и меняет тему. – Из наших уже все разъехались. Общаешься с кем-нибудь? Тебе уже не двадцать, пора бы… ну, знаешь… хотя ладно, думаю, ваша мама ждёт внуков скорее от твоей сестры, чем от тебя, – уже на этом моменте Чонсон закатывает глаза, предчувствуя, на какую тему лекция сейчас начнётся, – но хотя бы для себя, ты не думал о том, чтобы с кем-нибудь встречаться? – Так, Пак Ынсон… – А что? Такая красота зря пропадает, э-и-и... – это осудительное цоканье начинает капать на мозги, и не остаётся ничего, кроме как изящно перевести стрелки. – Ынсон, я куда больше волнуюсь за судьбу красоты напротив меня, – пухлые губы выгибаются в беззлобной усмешке. Но Пак явно приехала подготовленной – судя по колечку, поблёскивающему в свете лампочки на безымянном пальце её демонстративно поднятой руки. – Смотри. Видишь? Так что за мою красоту можешь не волноваться. – Неужели, замуж выходишь? – Чонсоново лицо искривляется на секунду так, что любой, не ведающий всей гаммы его эмоций, решил бы, что оно выражает что-то типа недовольного «иу-у-у», а не удивления, как было задумано. – И давно вы вместе? Кто этот счастливчик? – ирония в последнем слове лежит на поверхности, но Ынсон таким не заденешь. – Шим Джэюн, – произносит кокетливо, а потом снова опрокидывает стопку под Чонсоново «это было ожидаемо». – Не выхожу пока, это подарок на сто дней. Но всё равно это мило – носить с кем-то парные кольца. И ты попробуй, – она одаряет Чонсона хлопком по плечу, соджу обжигает глотку, и парень думает о том, что он бы, возможно, и попробовал, было бы только, с кем. – Кстати, ты серьёзно завёл дома одуванчик?.. – Угу. Мой друг, – усмехается, закидывая в рот острую куриную лапку, и с весельем наблюдает за тем, как Ынсон мысленно хоронит остатки его социальных навыков.

***

– Пак Ынсон, кто тебя просил столько выжирать?.. – А тебя кто просил так мало? Ай-ай-ай... в глазах четверится. – Куда уж. У меня и так из-за тебя завтра лицо будет в два раза больше обычного. Что, совсем плохо? Чонсон смеряет сочувственным взглядом Ынсон, усевшуюся на диване в позе той самой потрёпанной жизнью лисы. – Нет, ну я не помираю, конечно, – она собирает в кулак остатки трезвости, – но домой я не доеду. – Можно подумать, в поезд тебя пустят… – Только попробуй проболтаться моей бабушке, что я спала в одном доме с тобой… она даже с моим парнем мне такого не позволит… – Дорогая Ынсон, я надеюсь, что не только твоя бабушка, но и вообще никто никогда не узнает, что я спал в одном доме с тобой.

***

Яркие рассветные лучи светят прямо в глаза и заставляют Ынсон мило морщить нос и хотеть уткнуться лицом в подушку. Чёртово похмелье – от него всегда просыпаешься раньше обычного. По крайней мере, по ощущениям Ынсон, сейчас часов шесть утра, не позже. Доспать положенный ну хотя бы час мешает вибрация телефона прямо под подушкой. Один звонок, второй, третий – как же назойливо! Приходится взять трубку и пробормотать недовольное «алё». – Ты где? – В смысле... где… я сплю, – даже три слова связать сложно, и на кой чёрт вообще маме понадобилось звонить в шесть утра. – Зятёк мой пришёл, интересуется, куда его девушка пропала. – Джэюн? – аж глаза раскрываются, – зачем он пришёл в шесть утра? – На время посмотри, дурёха! А говорила, на один день съездишь. Быстро приезжай, я пока приготовлю еды. Ынсон отодвигает от себя телефон, хмурится, силясь сфокусироваться на плывущих циферках и, в конце концов, её мать слышит в трубке сокрушительный стон. А экран телефона ехидно отображает «12:35». Минуя зеркало, ванную, кухню, Ынсон буквально взлетает по лестнице, игнорируя боль в висках – до ближайшего поезда в Пусан осталось меньше часа. – Пак Чонсон! Таблетка от головы есть? – сходу выпаливает она, распахивая дверь в комнату на втором этаже. Чонсон медленно, как черепаха, отдыхающая возле своего пруда, поворачивает голову и смеряет всклокоченную Ынсон таким взглядом, словно сейчас начнёт предлагать ей курс медитации. В солнечных лучах от ветерка покачивается жёлтый одуванчик, возле которого всё это время вертелся Пак. «Проснулась?» – только и изрекает он, а его подруга глушит порыв разразиться гневом в сторону этого равнодушного лица. «Да-а, проснулась, – без особого энтузиазма, – лекарство, говорю, дай! Мне уезжать через сорок минут…» Прощание на станции оказывается трогательнее, чем ожидалось. Все десять минут, которые у них есть до отправления поезда, Чонсон проводит рядом с Ынсон, перебрасываясь редкими фразами, утопающими в стрекоте цикад. Наверное, это потому, что единственная подруга с детства – не последний человек в жизни, даже если их пути уже разошлись так далеко, что и пересекаться негде. – Джэюн не будет ругаться? – Пусть попробует. Тогда я вообще куда-нибудь уеду, где он меня не найдёт. – Суровая ты. Я бы на его месте обрадовался и вообще искать бы не поехал, – Пак уворачивается от ожидаемого удара, но его не следует. На девичьем румяном от послеполуденного зноя лице растянулась улыбка, отчего задвигались две симпатичные родинки – на щеке и на носу. – Когда ты любишь, ты без человека долго не можешь. Хочешь заботиться. И волнуешься за него, когда он не рядом. Как бы с ним ничего не случилось и всё такое. Это естественно, – задумчиво рассуждает Сон, разглядывая рваные облачка на небе, а тёплый ветерок треплет рукава её блузки. – Ну, тебе-то, конечно, этого не понять, – толкает друга в плечо и вскакивает с лавки, когда динамик шумно выкашливает объявление о приходящем поезде. – Кстати, это мило, что ты растишь дома одуванчик. Позаботься об этом малыше как следует. По пути домой Чонсон, лениво шаркая подошвами по нагретому асфальту, думает о жизни Ынсон. И о том, что, наверное, у большинства его друзей детства всё складывается примерно тем же образом. Были, правда, среди тех странноватые задроты, но по рассказам Ынсон, как минимум один из них уже женился, а второй – стал её парнем. Судя по всему, замена очков на линзы способна сделать из ботана нереального красавчика, по крайней мере, в случае Джэюна так и произошло. «…Хочешь заботиться. И волнуешься за него, когда он не рядом. Как бы с ним ничего не случилось и всё такое,» – вертится у него в голове мечтательный голос Пак Ынсон, и внезапно Чонсон останавливается посреди дороги. Ветер колышет густые, насыщенные хлорофиллом кроны деревьев, цикады в кустах орут от жары. «Жарко так… вся земля, наверное высохла,» – бормочет себе под нос он и ускоряет шаг. Интересно, одуванчикам нужны удобрения? Поисковик заботливо исправляет «удобрения для одуванчиков» на «удобрения из одуванчиков», и Чонсона аж передёргивает. Пожалуй, обойдёмся просто водой. «Ну что, хватит тебе столько?» Пак задумчиво оглядывает растение, прикидывая, достаточно ли воды налил в рыжий маленький горшок. Забирается с ногами на табуретку возле подоконника и облокачивается о нагретую деревянную поверхность, наблюдая за тем, как ветер слегка колышет жёлтое соцветие. И тот же самый ветер ощущает в своих волосах. Успокаивает. Веки сами собой тяжелеют, сон так и норовит взять своё. Так получается, что этот цветок – единственное создание, о котором он так сильно хочет заботиться и волнуется, когда не может быть рядом, как бы чего не случилось. Об этом, засыпая, думает Чонсон, но вслух уже не озвучивает: как-то неловко всё-таки, действительно, разговаривать с растением, особенно на такие темы. Просыпается уже ближе к тому времени, когда жёлтые лепестки вот-вот должны закрыться в плотный зелёный зонтик. Сонно щурится, трёт глаза, чтобы взгляд сфокусировался, и выглядывает в окно. Жара всё такая же, но откуда-то с моря теперь дует свежий прохладный ветерок. Лёгким порывом он проникает в комнату, отчего даже жалюзи не колышутся, только совсем немного раскачиваются широкие листья мирно растущего одуванчика. Стоит тишина: одни насекомые да шелест ветра. Вдруг Чонсон чувствует, как что-то невесомое мягко и щекотно скользит по его щеке, соскальзывает по нижней губе к подбородку и исчезает, зеленью мелькнув где-то на периферии. Смотрит на цветок, что покачивается от ветра: тот так и тянется в его сторону, своими листьями, норовя прикоснуться к чужому лицу и рукам. Как будто питомец с нежностью ластится к его человеку. Пак моргает удивлённо с несколько секунд, потом выдыхает скопившийся в груди воздух и усмехается такому своему внутреннему ощущению: ведь по сути своей это всего лишь сорняк, наглый и бойкий, тянущийся к жизни и к солнцу несмотря ни на что. – Хотел бы я взять тебя с собой в моё любимое место, но там хорошо только ночью. А ты уже будешь спать. Тогда Чонсону приходит в голову гениальная мысль: пойти на пляж на самом рассвете, когда там ещё не будет ни души. В рассветной тишине волны ещё шумнее обычного, а ветер, ещё не успевший стать жарким, ласково гладит кожу, и Чонсон чувствует, ложась на прохладный песок, как от этого ветерка на голове шевелятся волосы. Слишком спокойно, чтобы быть реальностью. Он никогда бы не променял это спокойствие на шумный, душный и пыльный город. Кажется, что до зари ещё нескоро – настолько сонным выглядит прохладное бело-голубое небо, такое, что, взглянув вдаль, невозможно сразу различить горизонт. Парень поворачивает голову набок, глядя на распустившееся соцветие одуванчика. Снова он упустил тот самый мимолетный момент, когда зелёный закрытый зонтик превращается в ярко-жёлтый маленький цветок. Чем-то горячим обдаёт ухо – Чонсон поднимает спину с ещё не прогретого песка, и перед его глазами разгорается ярко-оранжевый рассвет. Сегодня солнце особенно яркое, думает он, и огненное зарево вызывает у него внутри какой-то странный трепет, подобный тому, что возникает при встрече с чем-то доселе неиспытанным, но манящим своей непреодолимой силой. На следующий день позвонила мама. «Твой отец в больнице. Приезжай первым же рейсом,» – её голос был нервным, и эта нервозность словно перетекала через телефонный провод прямо в голову, а оттуда разбегалась по всему телу, заставляя подрагивать кончики пальцев. Ситуация грозила быть серьёзной. Мама не отвечала ни на какие вопросы, закончила только дрогнувшим «тебе, как старшему сыну, надо присутствовать» и повесила трубку. Хаотично бросая вещи первой необходимости в чемодан, Чонсон, помимо здоровья отца, думал только об одном. «Я ведь не смогу взять тебя в самолёт». Если бы летом его семья не проживала на Чеджу, то всего-то и нужно было – доехать поездом до Сеула, но единственным быстрым способом добраться до острова был только самолёт. «Если бы только ты был человеком… Если бы ты мог им стать для меня». И в этом городе у него не было совершенно никого, кому можно было бы оставить на попечение свой странный комнатный цветок. До самолёта, на который он купил билет, оставалось ещё четыре часа, и за один из этих часов Пак умудрился найти в интернете все доступные способы сохранения комнатных растений без полива. «Продержись хотя бы недели две, хорошо?» Маленький чемодан, стоящий у двери, казался непомерно огромным. Он пугал одним своим видом, как бы намекая: «ты уедешь отсюда надолго». Чонсон сделал глубокий вдох и, схватившись за ручку, вышел за дверь и запер дом на ключ. Уже в самолёте, по прибытии на Чеджу, его начало потряхивать. Мама совершенно ничего не объяснила, и о состоянии отца можно было только догадываться. Его отпустила дрожь только в момент, когда перед глазами возникла следующая картина: отец, сидящий на больничной койке с перекошенным от возмущения лицом, ругался на собравшееся вокруг него чуть ли не всё семейство за чрезмерную шумиху. Пальцы, до белых костяшек сжимавшие ручку чемодана, наконец, расслабились, и Чонсон выдохнул с таким облегчением, что на него обернулась вся семья. – Пришёл? – Что случилось? Пап, ты в порядке? Ты почему в больнице?.. – Вот их всех и спрашивай, почему я в больнице, – он показывал на врачей. Пак старший был так рассержен, что к его щекам прилила кровь, отчего они приобрели бордовый оттенок. – Тьфу, тоже мне, рак они нашли. – Рак? Пап, ты… Чонсон краем глаза заметил виноватое лицо матери, которая потянула его за рукав. – Да нет у меня рака никакого, лимфоузлы увеличились просто. Просто инфекция, ин-фек-ци-я! – Это правда? – парень тихо спросил у появившегося в поле зрения врача, и только после подтверждения смог, наконец, выдохнуть второй раз. – Чонсон, сынок, прости, тебе пришлось так резко приехать… – мама была бледная, с красными глазами, сама не своя. Конечно, Чонсон не мог на неё злиться. Он сейчас ни на кого не мог злиться – настолько сильным было облегчение. Ему пришлось всё-таки остаться дома на несколько дней, пока отца не выписали из больницы, и только к концу недели, закормленный, зацелованный, нагруженный гостинцами от мамы и чуть ли не покалеченный старшей сестрой – Пак отправился обратно в свой маленький провинциальный городок. Кажется, лимит переживаний был исчерпан ещё тогда, по дороге в больницу, а внутренние запасы окончательно истощились при виде капельницы, мерно посылавший лекарства в организм его отца. Теперь папа был полностью здоров, и это было самое главное, но… «Надеюсь, ты выжил тут без меня…» Пальцы снова начало покалывать от волнения, когда Чонсон доставал рыжий горшочек из шкафчика, который он расчистил специально для своего единственного домашнего цветка. В интернете не советовали оставлять цветы на подоконнике, так как в этом случае им требуется больше воды, но что, если одуванчик погиб, не имея достаточного доступа к солнцу? – А? Растение не погибло, вот только кое-что с ним всё-таки было не так. Вернее, может быть и так, вот только Чонсон не ожидал, что это произойдёт так скоро. Он так и стоял с приоткрытым ртом, уставившись неморгающим взглядом на белый, пушистый шарик, едва заметно колыхавшийся от ветра из окна. «К концу цветения лепестки одуванчика превращаются в белые зонтики, чтобы потом ветер распространил семена по земле…» – Нет, постой, ещё ведь рано, – Чонсон был из тех людей, кто никогда не плачет. Он за сознательную жизнь не помнил ни одного такого дня, когда бы он это делал, но в тот раз у него в глазах вдруг начало странно щипать, а в уголках собиралась влага. – Неужели, это из-за того, что я убрал тебя в шкаф?.. Чонсон был без понятия, отчего это так больно. Любой скажет, что это просто сорняк, и что он ненормальный – какой нормальный станет так тяжело переживать из-за растения? Но Пак Чонсон закрыл все окна, поставил горшок с одуванчиком на стол и сел напротив, стараясь почти не дышать. Что делать? Что ему теперь делать? Ему ведь теперь не о ком будет заботиться. Совсем. Одуванчик продержался так ещё две ночи. На третий день семена начали опадать, даже несмотря на то, что в комнате не было ни одной щёлочки, через которую мог бы коварно просочиться ветер. Хождение кругами по комнате в долгих размышлениях не приносило своих плодов, а время просто продолжало течь – естественные процессы шли своим чередом: как бы сильно кому-то не хотелось остановить дождь, убавить жар солнца, отсрочить приход осени, сохранить от умирания маленький сорняк – всё это было неподвластно человеку, равно как и собственное старение. Чонсон тяжело вздохнул и взял в руки маленький горшочек. Осторожно, чтобы оставшиеся пушинки не опали, поставил его на подоконник и на внутренние «раз-два-три» отодвинул ставню. В комнату тут же ворвался ветерок, чьего слабого дуновения было достаточно, чтобы сорвать и унести оставшиеся маленькие белые пушинки куда-то далеко, где потом, спустя время, вырастут новые одуванчики. Каким-то повезёт оказаться на чужом огороде, где их будут с яростью выдёргивать вспотевшие от палящего солнца хозяйки; кто-то вырастет на лужайке и будет, возможно, сорван детьми и вплетён в пышный венок. А кто-то проживёт всю свою жизнь, так и не испытав на себе бездумного человеческого воздействия. Интересно, насколько необычной была судьба конкретно этого одуванчика? У Чонсона всё ещё ком в горле, как будто он действительно только что потерял кого-то близкого. Он идёт в сад, где уже давно почти ничего кроме травы и не растёт, чтобы на лужайке возле дорожки к калитке посадить полностью осыпавшийся цветок. Он прочитал, что одуванчик – многолетнее растение, а значит, если повезёт, то это было ещё не последнее его цветение. И тогда они ещё смогут встретиться следующим летом. «Мне нужно было просто сразу посадить тебя здесь, да?» «Наверное, это было очень эгоистично – держать тебя дома». «Почему-то тогда я думал, что так будет лучше». Теперь Чонсон снова приходит на пляж в предрассветных сумерках, чтобы увидеть, как красное огненное зарево разгорается над поверхностью моря, ребристой и ртутной. Сезон дождей уже окончательно позади, и небо постепенно становится осенне-ясным. Внутри снова пусто, он снова один, и, похоже, жизнь собирается вернуться в прежнее русло, а реальность – перенестись обратно в ту скупую на эмоции вселенную, где он прожил все свои двадцать четыре года до этого. Он щурится из-за яркого солнца, которое, пробивая лучами рваные облачка, льётся всей своей мощью на остывшую землю, и вдруг замечает боковым зрением присутствие другого человека. Со стороны дороги по пляжу идёт кто-то ещё. Только прикрыв глаза ладошкой, как козырьком, Чонсон ухитряется разглядеть человека, который бредёт в его сторону, топя в песке белые подошвы кед. Волосы – ярко-рыжие, почти красные, какая-то полосатая огромная кофта и бежевые шорты. Но самое главное, что этого парня он совершенно точно никогда до этого не видел – по крайней мере не в этой глуши, где невозможно жить, не зная в лицо каждого второго прохожего. Рыжеволосая макушка остановилась в десятке метров. Ветер трепал его и Чонсона волосы. Парень смотрел пристально, чуть склонив голову набок, и Пак вдруг почувствовал от него такое тепло: точь-в-точь такое же, как когда на кожу попадают первые лучи горячего летнего солнца. Странно, странно родное ощущение и сопутствующий трепет в сердце. Чонсон решается заговорить первым: делает шаг вперёд, другой, третий – пока не оказывается возле незнакомца и не ловит себя на том, что сказать совершенно нечего. Тот молчит в ответ, но смотрит прямо в глаза, смотрит изучающе, будто чуть ли не мысли читает. Молчит, а потом вдруг как улыбнётся – широко, ясно, как ребёнок. Аж сердце сжимается. – Мы вроде раньше не встречались? – бросает Чонсон и украдкой всё разглядывает этого человека. Нет, совершенно точно он никогда не видел его. – Я недавно переехал… если можно так сказать, – смеётся тот, а потом указывает на свою коленку. Разбита в кровь. – У тебя случайно нет пластыря? – С собой нет. До меня тут недалеко. Дойти сможешь? Рыжеволосый молча кивает. – Как зовут-то тебя? – Ян Чонвон, – улыбается тот. Во двор Чонвон забежал первым, словно коленка его вовсе не была расшиблена в кровь и не болела. Чонсон закрыл калитку, развернулся и хотел было бросить «ты хоть знаешь, куда идти?», но, выйдя на дорожку к дому, замер, так и не произнеся ни слова. Чонвон сидел на корточках, обняв руками коленки, и смотрел на покачивающийся от ветра отцветший одуванчик. Смотрел долго, пристально, так, что Чонсону даже не хотелось его тревожить. Он прошёл мимо, чтобы открыть дом. Зайдя следом в прихожую, рыжеволосый сбросил кеды и, словно это было его собственное жилище, сразу же направился к лестнице на второй этаж. В ту самую комнатку, где раньше на подоконнике стоял рыжий горшочек с гордо расправившим листья сорняком. – Ну… да, чувствуй себя как дома, – хмыкнул Чонсон, наблюдая, как Чонвон взгромоздился на тонкий подоконник, открыв окно и подставляя лицо солнечным лучам и августовскому ветерку. – Давай сюда свою коленку. Как умудрился? – Упал, – Ян пожимает плечами, не глядя на Чонсона. Странный, до ужаса странный парень – что-то тут определённо должно быть не так. – Упал, значит. Эй, ты что? Так сильно щиплет, что ли? Пак убрал ватку с перекисью от раны, уставившись на чужое лицо с мокрыми дорожками от слёз. Чонвон встрепенулся, рукавами размазывая влагу по щекам. – Я что, плакал? Я… я не знаю, всё здесь кажется таким до боли знакомым. И ты тоже. Он спрыгнул с подоконника и хлопнул по нагретой солнцем деревянной поверхности. – И вот это место. Чонсон слушал молча, запихивая всплывающие в голове догадки как можно дальше. Того, о чём он думал, попросту не могло быть в реальности. – Я помню тебя, помню твоё лицо и голос. Ты разговаривал со мной. Помню, как я сильно хотел тебя обнять. Ты был единственным, кто заботился обо мне. Я знаю, это всё так странно. Это было как будто во сне. Я правда не знаю, что несу, так что можешь не слушать… – А ты был человеком? – Что? – В твоём сне. Я спрашиваю, был ли ты человеком? – Не уверен. Думаю, нет. Скорее, каким-то цветком. Чем-то вроде… одуванчика? – Одуванчика? – Чонсон усмехнулся. – Знаю, звучит как бред. Не подумай, что я какой-то придурок, пожалуйста. Пак помотал головой. – Думаю, что придурок из нас двоих – скорее я. Но я тоже хотел тебя обнять. – Тебя ведь зовут Чонсон? Пак Чонсон? На этот раз кивок. – И всё это было в реальности? Снова кивок. – Я думал, что я умер. – Я тоже. – С твоим папой всё в порядке? – В порядке, это была безобидная инфекция. – Как дела у Пак Ынсон? – Раз не звонит, точно всё хорошо, – Чонсон посмеивается, подавляя стук сердца о рёбра и ком в горле. Чёрта с два это всё было реальностью – даже ущипнуть себя незаметно хотелось, чтобы проверить, не сон ли – да вот только если и сон, то просыпаться не было ни малейшего желания. – А ты? У тебя всё было хорошо? – А что со мной станет... – конец его фразы утонул в чужих объятиях: Чонсон почувствовал, как лицо щекочут мягкие волосы, от которых пахнет полевыми цветами и мёдом. – Я помню, как ты разговаривал со мной. Помню каждое слово. Спасибо, Чонсон. Спасибо, что загадал желание, чтобы я стал человеком. Он отстранился – лицо заплаканное, но глаза счастливые, и снова улыбка, настолько по-детски искренняя, что от неё внутри распускаются летние цветы. Очень странно было слышать в свой адрес благодарность за своё эгоистичное желание держать объект заботы рядом, но этих мыслей Чонсон не озвучил. – Ты же останешься со мной? – Пак спросил это тихо, как будто боясь, что он вообще о таком просить не должен. – Теперь я точно никуда не уйду, – вплетая свои пальцы в чужие, Чонвон тихо улыбнулся и уткнулся лбом в Чонсоново плечо. Август подходил к концу, но жара никуда не девалась, только утра с вечерами стали прохладней. Пляж всё так же кишел всё теми же парочками, плескающимися на мелководье детьми, продавцами мороженого и кукурузы, спрятавшимися от солнца под зонтики семьями. Изменилось одно: теперь уже не в одиночестве человек приходил к морскому берегу тогда, когда вокруг не было ни души. И ещё одно: Пак Чонсон больше никогда в своей жизни не страдал бессонницей.