Рай в моём аду

Я жажду крови, ты — рай в моём аду, И мне всегда будет мало. Я не знал, что всё так обернётся, Но теперь я завис над пропастью: Наша любовь — это мрак. © Essenger — Tenebrous

Чувствую, как падаю в глубину, Тяготею к месту, где ты меня ждёшь. Я падаю слепо, Ведь ты напоминаешь мне, Как чувствовать вновь. © Too Close To Touch — Comatose Когда он приходит, всё меняется. Наруто проводит долгие, душные часы в кабинете за стопками отчётов. Чувствует усталость и истощение, болезненное давление на виски из глубины черепа — но это привычно. Перед глазами мутнеет и слегка плывёт под конец дня, когда синие сумерки заволакивают тихое небо. Наруто не может расслабить плечи — напряжение давно впилось в них так плотно, что оно стало частью тела. И будто бы сами пути чакры истончаются, тускнеют внутри от нужды использовать последние запасы, чтобы быстрее справиться с бесконечным потоком дел. Наруто редко слушает советы Шикамару. «Тебе нужен отдых», — говорит он серьёзно. «Хотя бы перестань создавать столько клонов, чтобы решить все дела в деревне», — настаивает он: не как первый советник Хокаге, но как друг. И Наруто понимает его беспокойство. Будь он на месте Шикамару, он бы волновался так же и пытался бы всеми силами утащить домой, заставить отвлечься, провести время с семьёй. Но сам Наруто поддаться сочувствующим взглядам и порицающим наставлениям не может. И даже не потому, что он чувствует долг перед деревней — нет, дело в другом. Он пытается не думать о собственной жизни и о том, во что она неизбежно превратилась. Всё казалось таким лёгким и понятным, когда ему было шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Он думал лишь о том, как вернуть Саске в Коноху. Как выиграть войну против Мадары, победить Кагую. Как объединить весь мир и разорвать цепь ненависти, чтобы шиноби перестали мстить друг другу. У него был путь, было направление, и вот — он здесь. В кресле Хокаге. Его уважают, им восхищаются. С ним благоговейно здороваются на улицах, где-то в тени — всегда готовый отряд АНБУ, что не даст упасть и волосу с его головы. С его мнением считаются Каге других деревень. Он — весомая фигура, символ мира и процветания. Знаменитость. Но кто знает, кто понимает, что по-настоящему творится у него внутри? Наруто плохо спит в постели с Хинатой — ему лучше, когда усталость становится невыносимой, и он засыпает за столом Хокаге поверх бумаг. Он не хочет быть дома. Он даже не хочет видеть собственных детей. Всё это с самого начала — лишь обязанность, умело замаскированная под искренность; ложь, в которую он сам почти поверил, но которая вскрылась уже спустя несколько лет после брака. Хорошо, что Наруто с детства привык улыбаться сквозь боль. Он не любит Хинату, никогда не любил по-настоящему, хоть и в начале пытался себя обмануть. Он даже не понял, что его податливым, подвижным сознанием умело манипулировал Совет: тогда им было выгодно дать роду Узумаки продолжиться, подтолкнуть Наруто оставить наследие; было выгодно женить молодого Хокаге на красивой, сильной куноичи из уважаемого клана, чтобы он имел благородный статус и образ добропорядочного семьянина. Но какой из Наруто семьянин? Смех — не более. Сколько Наруто себя помнил, он не представлял себя семейным человеком: он был создан оставаться в рядах активных шиноби до конца своих дней; сражаться со злом, с тьмой, с ненавистью, которые никогда не исчезают по-настоящему, даже если всё на первый взгляд хорошо. Иногда Наруто вспоминает себя из прошлого и думает: почему он вообще хотел стать Хокаге? Чтобы сидеть целыми днями в удобном кресле и перебирать бумажки? Решать вопросы глобального масштаба, глядя серьёзным взглядом в камеру на онлайн-собраниях с важными персонами? С каждым годом его должность всё больше походит на блеклые отголоски глупой детской мечты, которую он собирался осуществить из-за категоричного обещания, данному себе самому. Он хотел, чтобы его признали, чтобы в него поверили. Хотел найти место в мире, превратиться из демона, зверя, монстра в равного другим человека. И вот он нашёл, превратился. Но его ли это место теперь? Человек ли он? Или живой труп? Наруто до сих пор не привык к мирному времени, и с тихим ужасом для себя понимает, что жаждет битвы, крови. Жаждет побед и поражений. Может, он не хочет опускаться до уровня своих врагов из прошлого, которые считали, что шиноби созданы лишь для войны, но теперь Наруто невольно понимает их на более глубоком уровне. Конечно, настоящие во́йны ему ни к чему. Он не горит их развязывать, не собирается сходить с ума, да и проводить блаженные часы на тренировочных площадках из-за его засорённой офисной работой и семейными обязанностями жизни и так не остаётся сил. А если силы остаются, никто не может встать ему в противовес. Никто не даёт ему раскрыться, измотаться, отпустить себя. Ни один джонин, ни один АНБУ не решаются вступить даже в дружеский поединок против него. Наруто это раздражает до зубного скрежета, но он понимает. Он не винит их. Он просто хочет… Так безумно, что по прошествии стольких лет его фокус по-прежнему не смещается с Саске Учихи. Саске давно дал понять, что деревня претит ему, душит его, отвращает и ни капли не радует. И с тех пор как все расследования по его преступлениям прекратились, с тех пор как он получил добро на свободные передвижения, он месяцы и даже годы проводит в таинственных странствиях. Свободный и ни от кого не зависящий. Никому не подчиняющийся. Даже Наруто ему не указ. Иногда он выполняет для него особые поручения, шлёт короткие письма и сухие отчёты, и это должно бы успокаивать, хоть немного. Однако предательский, застрявший в депрессивных паттернах мозг Наруто думает, что Саске может делать грязную работу для любого Каге, если у него появится настроение. И никто не скажет ему слово поперёк. То, что он когда-то принадлежал Листу, родился здесь и видел смерть всего своего клана в пределах границ деревни — уже давно ни о чём не говорит. У Саске нет связей. Он волен, как птица в полёте без гнезда. Он сражается и побеждает. Его боятся. Его имя вызывает дрожь у врагов и благоговение у союзников. Его ненавидят. Иные же берут с него пример, и пускай путь Саске есть путь одинокого волка, всё равно Наруто… Завидует ему. И он понимает, что теперь живёт от визита до визита Саске. Потому что когда он приходит, всё меняется. Он появляется незаметно. Всегда проскальзывает мимо АНБУ, будто они лишь назойливые мошки, от которых легко отмахнуться. Наруто чувствует его присутствие каждой клеткой тела, и даже если он готов рухнуть на пол от изнеможения после второй недели без выходных и нормальных перерывов, он весь загорается. Словно Саске несёт с собой запасы сил, которых Наруто лишается каждый раз, когда он вновь уходит. — Сас… Лезвие до боли знакомой катаны холодно и опасно прижимается к горлу, а над ухом раздаётся насмешливый голос. — Охрана у вас ни к чёрту, господин Хокаге. И Наруто вновь живой. Он в смертельной опасности, но он живой, живой как никогда: адреналин гудит в его венах, но плечи благодарно расслабляются. Он дышит, дышит. От Саске пахнет землёй и кровью — кажется, он вот-вот прибежал сюда после битвы. С кем он сражался, кого уничтожил или пощадил — не имеет значения. Но он — всё, что Наруто уже потерял и в глубине души отчаянно хочет вернуть. — Как всегда проскользнул мимо, — довольно улыбается Наруто, чувствуя как бьётся пульс на шее под острой сталью в миллиметрах от кожи. Саске ловко выкручивает катану в руке, прижимая лезвие плашмя к его горлу и гладким, ледяным движением отстраняет обратно. Наруто слышит, как оружие с кристально-чистым звоном ложится в ножны. От этого звука приятно передёргивает. — Рядом с твоим кабинетом бесполезно зевала кучка идиотов — я всего лишь помог им уснуть, — Саске говорит ровным низким голосом и — боже, как Наруто скучал, он готов стечь с кресла на пол от облегчения. — Надеюсь, это не метафора для убийства? АНБУ, знаешь ли, ценный ресурс. — Я сказал то, что сказал. Я усыпил их, — Саске наконец обходит стол Хокаге и встаёт на противоположной стороне, на полное обозрение Наруто: высокий и непоколебимый, дышащий опасностью. От предвкушения его силы начинает сладко кружиться голова. Наруто вспышками вспоминает фиолетовый сусано, чувствует незатухающий жар чёрного огня аматерасу. Он готов дать себя заколдовать, провалиться в гендзюцу медленно вращающегося цветка шарингана. Он хочет чувствовать боль и мучение — хочет чувствовать себя живым. Ещё больше, чем сейчас. И дыхание застревает в глотке. Все отчёты забыты. Вся апатия — улетает прочь в окно. Он сам чувствует, как загораются у него глаза, как в восхищении дрожат поджилки. — Ты… — первые несколько секунд Наруто просто не может подобрать слова. Прочищает горло и пробует ещё раз: — Почему ты не можешь прийти в деревню через главные ворота, как любой нормальный ниндзя? И зайти в кабинет через дверь? Ты знаешь, никто не будет тебе мешать меня увидеть. Саске ожидаемо хмыкает, а потом наклоняется и кладёт предплечья в центр стола Наруто, нагибаясь, приближаясь к нему. Смотреть в его не скрытый за отросшими волосами глаз так близко опасно, но Наруто смотрит: он никогда не знает, чего ожидать от Саске. Но он не собирается бежать. Нет, ему нравится непредсказуемость. — Я не нормальный ниндзя — это раз. И два — ты любишь сюрпризы. Саске протягивает правую руку и вдруг касается лица Наруто; проводит большим пальцем вдоль тонких следов на щеке, оставленных при рождении Курамой. Его выражение смягчается: он смотрит так, будто тоже невыносимо скучал. Будто ему… тоже не хватало Наруто. Эта мысль заставляет пульс учащаться ещё, ещё. — Ты выглядишь устало, — замечает Саске тихо, когда не получает ответа. Наруто заворожен: он сглатывает, наслаждаясь лёгкими, нехарактерно нежными поглаживаниями. Однако кожа у Саске давно загрубела от рукояти катаны, и ощущение шершавых пальцев освежает, не даёт забыть, кому принадлежат эти касания. — Да, я знаю. — Я планирую остаться на неделю. Приведи себя в порядок и найди меня в старом доме. Под «старым» Саске имеет в виду восстановленный дом там, где раньше обитал клан Учиха. Наруто похлопотал специально, чтобы Саске было куда возвращаться на случай его спонтанных остановок в Конохе: и всё там было переделано так, чтобы ничто не напоминало о трагичных событиях давней резни. Он боялся, что Саске всё равно откажется от подарка, презрительно скривит рот и скажет, что будет лучше сжечь это место дотла, но, к удивлению, подарок он принял. И он им пользовался, до сих пор. Наруто прекрасно понимает, что имеет в виду Саске под «приведи себя в порядок». Он не хочет сражаться с ним, когда Наруто едва может держать глаза открытыми. Не хочет сближаться с ним, когда у Наруто всё ещё на уме бумаги, бумаги, бумаги. Наруто счастлив их бросить; и будет так же счастлив наконец провалиться в спасительный, беспробудный сон, зная, что Саске ждёт его. Пусть Наруто потерял хватку, пусть он непременно проиграет Саске первый бой: стоит ему разогреться, вспомнить, войти в раж — их силы уравняются, и они будут держать друг друга на краю, прямо как раньше, прямо как годы, годы назад. — Я скучал, — вырывается у Наруто. Пальцы Саске всё ещё гладят его лицо; кончик указательного обводит контур челюсти. Наруто бы не удивился, если бы чёрная радужка вдруг вспыхнула красным, и Саске начал бы запоминать каждое собственное движение, впитывая, записывая в глубину памяти черты Наруто. Иногда Наруто кажется, что Саске приходит, чтобы создавать эти воспоминания. Воспоминания, которые помогают ему пережить одиночество в своих путешествиях. Да, Саске никто не нужен. Но Наруто… Может быть, он исключение? Просто Саске никогда не говорит об этом. Не словами. — Как сентиментально, — конечно, он усмехается. Так, будто его прикосновения не отражают те же самые мысли, те же эмоции, чувства. — Я вижу тебя раз в полгода. Уж позволь мне маленькую слабость. — У Хокаге не должно быть слабостей, — Саске низко шепчет, и его лицо становится ближе. Рука падает с лица на шею, пальцы щекотят затылок. Наруто вздрагивает, и его веки норовят опуститься — он хочет закрыть глаза, провалиться в Саске целиком. И ресницы дрожат, лицо напрягается в предвкушении, но он всё ещё не сдаётся: следит за Саске, за его сухими розовыми губами совсем рядом… Наруто чувствует его дыхание: тёплое и настоящее. Он настоящий. Не сон. Не бред. Не мираж. — Должно или нет, а слабость есть, — отвечает Наруто, чуть вытягивая шею. Навстречу, навстречу. Саске не отстраняется. Невесомо задевает губами его губы. — И ты так спокойно в этом признаёшься? — Господи, просто поцелуй меня. И Саске целует. Так, будто мечтал об этом все те месяцы, что их не было рядом друг с другом. Наруто низко стонет. Губы Саске жёсткие, настойчивые и горячие — горячие, как пламя. Его язык проникает сразу — глубоко, по-собственнически, поглощая и проверяя, не затерялся ли внутри чужой вкус. Но чужого вкуса нет, нет, конечно нет, невозможно. Наруто даже не помнит, когда в последний раз целовал Хинату. Вся близость с ней ради долга была словно в прошлой жизни, и семья его — тоже осталась в прошлой жизни. Здесь, сейчас — только Саске. Когда он приходит, он приносит с собой другой мир, другую реальность. Безо всяких пространственно-временных техник он показывает Наруто новую вселенную, с ним — открывается второе дыхание. И так закрепилось, ровно с тех пор как Саске окончательно признал чувства Наруто, осознал их, принял решение и, рискуя их общим благополучием, ответил взаимностью. Их любовь не заставила Саске остаться в Конохе, а Наруто — бросить пост Хокаге или хотя бы развестись с Хинатой. У них обоих был свой долг. Свои пути. Но они знали, что теперь нерушимо связаны этой любовью. Всё преображалось, когда они вновь разделяли близость на двоих: изнутри, снаружи. Наруто уже точно знал, что жил не триста шестьдесят пять дней в году, а всего лишь четырнадцать-двадцать. Зависело от того, на сколько Саске был готов остаться. И Наруто больше не пробовал его удержать. Давно оставил тщетные попытки, смирился с тем, что жизнь стала такой, какой стала. Он не мог повернуть назад, встать спиной к народу и обратиться в изгнание. Саске тоже не был готов жертвовать свободой и истинной справедливостью, которую он вершил, ради жизни с Наруто. Нет. Они навлекли на себя эти судьбы, они приняли их — во благо всех и всего, но не во благо самих себя. А то, что во благо них, приходилось хоронить до той поры, пока не настанет вновь сладкий момент встречи. И сегодня, поздним вечером субботы, он наконец настаёт. Саске прерывает глубокий поцелуй слишком рано — Наруто не может насытиться. Он хочет больше, тянется за ускользающими губами, но стол не даёт двинуться дальше. Саске отстраняется, встаёт в полный рост — и всё такой же спокойный, стойкий. Но Наруто видит, как вздымается глубже его грудная клетка. Как выделяются красным, смазанным пятном его губы, контрастируя с бледной кожей и эротично сочетаясь с чернотой волос. — АНБУ скоро проснутся и прибегут проверять тебя, — поясняет Саске. А потом, слегка улыбнувшись уголком припухшего рта: — Когда разберёшься с ними — отдохни, Наруто. Я буду ждать. Ты знаешь, где меня найти, пока я здесь. И вот так просто. Ни многодневные советы Шикамару, ни отчаянные просьбы Хинаты, ни вежливые замечания жителей Конохи — ничто не заставляет Наруто бросить свои обязанности, чтобы позаботиться о собственном отдыхе. Но одно слово Саске — и Наруто готов сделать что угодно. Ему не страшно, когда Саске разворачивается, махнув плащом, чтобы покинуть кабинет. Потому что Саске, как и Наруто, всегда держит свои обещания, и если он говорит, что останется на неделю — он на неделю останется. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком. И Наруто целиком расслабляется в кресле, проваливаясь в него, словно прибитый каменной плитой мешок с песком. Он чувствует всю тяжесть собственного тела. Он больше не сильнейший шиноби современности — он просто уставший, замотавший себя человек. Обычный человек. И он хочет забыться. После разборок с всполошённым капитаном АНБУ, которого Наруто ожидал, но который всё равно принёс ему ненужный всплеск пульсирующей головной боли, он наконец отправляется домой. Ни в прихожей, ни в гостиной, ни на кухне он не включает свет. Молча снимает сандалии, оранжевый пиджак и ложится на заправленный диван, подогнув длинные ноги, найдя лишь подушку и не позаботившись о простыни или одеяле. Несмотря на минимум удобств, его сознание отключается почти моментально — и это всё Саске. Это его магия. Следующим утром Наруто просыпается от шёпота. Вокруг него ходят на цыпочках собственные дети, и Хината предупреждает: «Тише, не будите папу. Он очень устал». Боруто что-то недовольно бормочет ей в ответ. Химавари понимающе вздыхает. Наверное, Хината по-прежнему думает о нём слишком высоко и решает, что Наруто лёг на диване, потому что не хотел будить её в спальне посреди ночи. Наверное, однажды у Наруто хватит смелости признаться ей, рассказать всю правду. Однако он малодушно надеется, что она и так сама уже всё знает. Хината умная. И очень хорошая. Но она никто для Наруто, кроме друга, а кто истинно имеет значение, он… Странным образом одна лишь мысль о вернувшемся в Коноху Саске заставляет Наруто нахмуриться в первый момент пробуждения и быстро сесть на диванных подушках. Всё в гостиной застывает. Боруто возвращается из прихожей и с любопытством выглядывает из дверного проёма. Химавари испуганно прижимается к ногам Хинаты, будто это она виновата в том, что Наруто проснулся. — Наруто-кун? Наруто трёт лицо и заспанные глаза. Наруто-кун, Наруто-кун… Его раздражает это прозвище — привычка Хинаты с тех пор, когда они были детьми. Он не говорит ей, но внутри каждый раз морщится. — Чёрт, уснул на диване… — он неловко, хрипло смеётся. Опять, опять делает вид. Зачем он делает вид? — Ничего. Я так и поняла, что ты поздно вернулся и не хотел нас будить… Химавари всё равно спала со мной, и тебе не хватило бы места, — Хината пытается сгладить неловкость, слегка смеётся тоже. Она хорошая. Она видит лучшее в людях так же, как всегда хотел видеть Наруто. В чём-то они даже похожи, и Хината не последний для него человек. У них есть общее прошлое, общее горе, потери и кроме этого — они сумели дать жизнь новым ниндзя, следующему поколению, ради которого строится сейчас этот мир, но… Но Наруто уже не тот, что раньше. И Наруто никогда не должен был позволять своей судьбе развернуться вот так. Поэтому он вздыхает, встаёт с дивана и снова собирается сбежать. — Да. Да, эм… Я знаю, это всё… Я провожу с вами ужасно мало времени, но у меня всё ещё остались дела. Я хотел взять выходной, но в последний момент кое-что подвернулось. Извините, — у Наруто один способ вывернуться: говорить загадками и ссылаться на запреты распространения информации о миссиях высших рангов. Конечно, это бесполезно: слухи скоро поползут, и Хината узнает о возвращении Саске. Не лучше ли сказать ей самому?.. Но нет. Нет, Наруто не говорит — просто молча хватает сваленную на пол вчера ночью одежду и уходит в ванную. Хината расстроенно поджимает губы в ответ на безыскусную ложь, провожает печальным взглядом, но ничего не говорит. Не осуждает. В очередной раз проявляет понимание, и Наруто тошно от самого себя, но он старается не провалиться в чувство вины. Саске. Здесь Саске, и он — всё, что имеет значение. Наруто болен. Наруто жалок, он абсолютно на дне, но это жизнь, которую он сам выбрал. На благо Конохи, хах? После долгого душа Наруто чувствует себя свежее. Полноценная ночь сна на диване, а не за столом, помогла отпустить часть напряжения, заставила лучше работать мозги. Наруто знает, что мог бы позаботиться о себе тщательнее, мог бы потратить больше времени на восстановление, но это чревато — каждая минута у него на счету. По крайней мере, силы вернулись, он готов к встрече с Саске. Он даже побрился. Сменил не стиранную целую неделю, личную форму. И теперь от него хорошо пахнет, круги под глазами в зеркале не выглядят пугающе синими и глубокими, и вообще — он походит на приличного человека, а это уже достижение. В башне Хокаге Наруто первым делом встречается с Шикамару, который стоит у него в кабинете и как раз заваливает стол очередной стопкой документов на подпись. От внимательных глаз советника не укрывается обновлённый внешний вид Наруто. Удивлённо вскинув брови, Шикамару одаривает его многозначительным взглядом с головы до ног. А потом что-то происходит в его умной голове, делаются выводы, сопоставляются точки, и тут же его черты расслабляются от осознания: — Саске вернулся? Наруто в который раз удивлён его проницательности. — Ты уже в курсе? — Вчерашний отряд охраны поднял тревогу, у меня с утра на столе лежал рапорт. И ты выглядишь так, будто наконец-то поспал. — Хах… — Наруто неловко усмехается, почёсывая затылок. — Ладно, да, я как раз хотел тебя попро… — Берёшь выходной? — опять читает его мысли Шикамару. — Или погоди. Два? Три? — Вроде того, да. Пару дней, всего пару. Пожалуйста, прикрой меня. И Хината… ей лучше не знать… — Будет сложно скрыть от неё возвращение Саске, — напоминает он: не строго, понимающе. Шикамару всегда понимает, к счастью или к сожалению. Наруто до ужаса стыдно, но в то же время он благодарен до глубины души. — Да-да, я знаю, — хмурится Наруто, быстро потирая лоб. — Но просто… Пусть она думает, что я… Что это не отдых, а… Шикамару вздыхает. Тяжело, обречённо. — Наруто, — говорит он тихо, серьёзно, и у Наруто немедленно всё скручивается в животе до тошноты. — Зачем ты продолжаешь ей врать? Наруто нечем прикрыться. Он абсолютно падший человек, и в моменты, как этот, он совсем теряет понимание того, что делать с собственной жизнью, как быть дальше, но, по крайней мере, смысл у него ещё есть. Смысл возвращается к нему, и он не может упустить шанс с ним вновь соединиться. Как наркоман, который пытается завязать, но ему прямо в руки кладут пакетик с дозой. — Я не знаю, Шикамару… Я просто… — Я знаю, что ты не знаешь. Но Наруто. Ты же понимаешь, что так не может продолжаться вечно? Я прикрою тебя в этот раз. Снова, — делает он акцент, — но не ожидай, что однажды тебе это всё не аукнется. И удар может стать больнее, чем ты думаешь. — Ты прав, ты прав, — обессиленно соглашается Наруто. — Но мне надо… Ты знаешь, когда он здесь, я не могу… — Иди, — Шикамару неожиданно усмехается, возвращаясь взглядом к отчётам, будто ему уже невыносимо смотреть на мучения Наруто в попытках себя объяснить. — Не против, если я посижу в твоём кресле? Оно удобнее тех стульев в моём кабинете. Наруто нервно смеётся и охотно кивает. — Конечно, что угодно. Сиди здесь, но ты знаешь, не делай ничего, что сделал бы я, ха-ха. Спасибо тебе, Шикамару! А потом Наруто под слегка укоризненное покачивание головой выбегает на улицы Конохи и, как можно тщательнее скрывая своё присутствие, в мгновение ока добирается до дома Саске. Входная дверь не заперта — будто Саске ждёт его с самой ночи и ни капли не боится незваных гостей. Наруто уверенно переступает порог и по ощущению не подавленной чакры находит Саске прямо на кухне. Его дом пустой, и мебели здесь минимум, а комнаты кажутся заброшенными. Но сегодня всё здесь выглядит захватывающе и приветливо: каждый квадратный сантиметр, каждая пылинка. Потому что Саске сидит на стуле рядом с обеденным столом, сложив ногу на ногу, и сбоку от него аккуратными рядами разложены начищенные кунаи и сюрикены. У Саске в руках — катана, которую он трёт шершавой рисовой бумагой до зеркального блеска. На острых наконечниках оружия — ни единой капли крови, а его одежда чиста и безупречна, хотя Наруто смутно помнит, что ещё вчера видел пятна грязи и пыльный налёт на плаще. — Знал, что ты придёшь прямо с утра, — первое, что говорит ему Саске, не поднимая головы, даже не вздрагивая. Наруто видит его улыбку; кончики отросших волос продолжают падать на лицо, бросают тени на слабо приподнятые уголки рта. Наруто не может не думать: с годами Саске стал мягче и жёстче одновременно. Мягче — с Наруто, когда они наедине, в тишине. Но жёстче, когда они в бою, когда темы разговоров случайно сворачивают не в ту сторону. Саске непростой человек. У него по-прежнему много стен вокруг сердца, которые Наруто никогда не сломать. Но есть особая дверь, которую Саске оставляет только для него. И открывает. И впускает. Наруто больше не может просто смотреть. Он преодолевает расстояние между ними, а потом, не говоря ни слова, падает на колени перед стулом Саске. Рука с листом рисовой бумаги замирает на середине лезвия. Дыхание Саске обрывается — почти оглушительно в звенящей тишине. Наруто всё равно. Он кладёт забинтованную руку на приподнятое колено Саске, закинутое поверх другой ноги, сжимает в пальцах, хмурится и прижимается лбом к тыльной стороне своей ладони. Просто наслаждается тем, что рядом, что близко. И не боится показаться отчаянным, глупым, наивным. Сентиментальным, если на то пошло. Ему плевать, что Саске о нём думает — через неделю его снова здесь не станет. Он уйдет, окунётся в свои странствия, продолжит искупление давних грехов. И пусть Наруто верит в его силу, верит в мастерство, холодный ум и осторожность, у него никогда нет гарантий, что Саске вновь вернётся сюда живым и невредимым. А Наруто даже не узнает о его смерти сразу. Эта мысль всегда заставляет кровь в жилах леденеть, провоцирует полный паралич нервной системы. Порой Наруто не может сдвинуться с места от ужаса, порой — его мучают кошмары. Но сейчас всё это неважно. Потому что Саске в Конохе, в своём перестроенном по приказу Наруто доме. Он чистит оружие. Его руки пахнут полировочным воском и оружейным маслом, и это едва ли не лучше, чем грязь и кровь. Это запах успешно завершённого боя. Запах спокойствия, затишья перед бурей. Немного тревожный, но умиротворяющий. Возвращающий под ноги почву. Наруто не знает, сколько времени проходит, прежде чем Саске с тихим стуком откладывает катану на стол. Двигает ногой, и Наруто понимает: открывает глаза, отстраняется и даёт Саске развести бёдра, чтобы можно было сесть прямо между. Близко. Лицо Наруто — на уровне солнечного сплетения Саске. Он поднимает голову, делает вдох и смотрит снизу вверх откровенно, преданно, как пёс — у ног хозяина, которого он обожает всем своим звериным существом. И Саске тоже смотрит, но его взгляд неподвижен, он изучает, будто ждёт подвоха, но в нём нет высокомерия в ответ на покорность Наруто, нет насмешки или неприязни. Его глаза не отвечают властно, горделиво на услужливое преклонение — напротив, Саске уязвим, смущён, он кажется холодным и бесстрастным, но на деле — он просто осторожный. Всегда осторожный. И для Наруто этот момент — особый. Что-то запредельное, неподъёмное, безгранично глубокое. Что-то, ради чего стоит жить. А потом Саске смягчается. Его плечи теряют напряжение. Он кладёт обе руки на шею Наруто, проводит пальцами вверх по затылку, зарывается в короткие волосы. Слегка почёсывает, ласкает — неловко, почти неумело, но Наруто привык к спонтанной зажатости, нерешительности, и ему нравится именно так. Ведь это Саске. Он сразу закрывает глаза и отдаётся ласке. Ему тепло, мягко, и нечего сказать. Это чистое счастье. Никаких мыслей. Только он, он… — Ты всё такой же, — замечает вдруг Саске. Кажется, что ровно, безразлично, но Наруто слышит нежность в его тоне. — Какой? — шёпотом, не открывая глаз. — Доверчивый. Послушный. Готовый на всё. — Мм. Это плохо? — Наруто чуть вздёргивает бровь, продолжая наслаждаться вниманием. — Нет. Скорее глупо. — Глупо? Почему? — Тебе было бы легче, если бы ты не отдал себя мне. Дрожь стекает по спине от затылка до поясницы. Эти слова… Они бьют сильно, но правда лишь во второй половине. Легче Наруто бы не было, а то, что он отдал себя Саске — абсолютно естественно. Это в его природе, в его существе, сплетено с его генами, плотью и кровью. — Я не знаю, как иначе, — говорит Наруто мысли вслух. Откровенно и чисто, без фильтров. — Я принадлежал тебе всегда. Саске хмыкает, потирая забинтованным пальцем кожу за ухом Наруто. — А как же деревня? Все твои связи? — Это другое, — мотает головой Наруто. — Ты ведь знаешь. — Я знаю, — посерьёзнев, соглашается сразу Саске. — Потому и говорю, что тебе было бы легче. Если бы не я. Тебя это мучает. Наруто вновь открывает глаза и дышит глубоко, выверенно, запоминает запах, плотность воздуха вокруг, когда они с Саске близко. — Если бы не ты, не было бы вообще ничего. А потом Наруто поднимает руки и берёт в них руки Саске, перехватывая, обнимая, сжимая. И они держатся друг за друга. Саске вздрагивает: ему по-прежнему непросто даётся близость, прикосновения — всё это сложно. Но Наруто бывает сложно тоже, так что он понимает, и они оба, будто с нуля, учатся доверять друг другу в тактильной связи. — С каждым годом ты всё более драматичный, — словно пытаясь разрядить обстановку, говорит Саске, но Наруто знает, что так он пытается спрятать брешь в броне. Он может открывать для Наруто двери сердца, но есть такие места, до которых удаётся достучаться случайно, совершенно невольно. И каждый раз — это маленькая победа. — Ну… Что я могу сделать? — Наруто хмыкает, роняя голову в грудь Саске и зарываясь носом в ткань его тёмной рубашки. Бормочет: — Я люблю тебя. И сквозь Саске проходит дрожь. Наруто слышит, как за клеткой рёбер ускоряется биение его сердца — глухое, глубокое, гулкое. Саске никогда не привыкнет к искренности, никогда не станет восприимчивее к нежности, но это нормально. Потому что он всё равно кладёт ладони на затылок Наруто. Прижимает к себе, не даёт отстраниться, почти душит в складках собственной одежды. А Наруто упрямо хватает крохи кислорода, что он способен вдохнуть вместе с теплом Саске, и мало-помалу ему искренне становится легче. Он успокаивается, насыщается. Наконец-то он целиком и полностью верит, что Саске здесь. Его присутствие обволакивает, его пульс расслабляет, и это всё блаженство, маленький рай. — Сразись со мной, — говорит Наруто наконец. Смазанно, невнятно, в ткань, в кожу. И Саске усмехается, тут же расслабляя на затылке пальцы. — Боялся, ты уже не попросишь. Наруто почти смеётся — не попросит? Как он может? Это то, за чем он пришёл. Понять Саске в битве, вспомнить его, узнать его. Ведь они — первоклассные шиноби, и лишь в бою они способны по-настоящему поговорить друг с другом.

***

Солнце стоит в зените, и облака безмятежно плывут по знойному июньскому небу. Они выбирают тренировочное поле как можно дальше от деревни: мало кому придёт на ум его посетить и даже оказаться где-то рядом. С помощью печатей Наруто устанавливает по краям защитные барьеры, и теперь место больше похоже на боевую арену. Прозрачные стены поглощают громкие звуки и не дают разрушениям выйти за пределы. Хотя площадь поля громоздкая, Наруто знает, что они с Саске могут разгуляться на многие километры, но им придётся довольствоваться тем, что есть. Ведь Саске по-прежнему хочет оставить своё присутствие в тайне, насколько это возможно, а Наруто не горит желанием светить разрушительную чакру Курамы и заставлять опытных АНБУ заваливать стол Шикамару рапортами. Стоя напротив Саске, предвкушая бой, Наруто не может подавить сладкое, искрящее возбуждение. Он взбудоражен. Он улыбается. Он хочет принять на себя всю мощь чужих ударов, отразить их и попробовать добиться победы. Саске снимает плащ, демонстрируя серьёзность с самого начала. Они начинают как всегда — с тайдзюцу. Двигаться приходится очень быстро, и Наруто почти отвык от таких скоростей, но тело мгновенно вспоминает. У Саске больше практики и, как ни странно, больше опыта в боях, с тех пор как кончилась Четвёртая война шиноби. Наруто уступает, его реакции в базовом режиме замедлены, но он изо всех сил старается не дать Саске фору. Его кровь бурлит. Каждый пропущенный удар рождает желание сражаться яростнее, сосредотачиваться чётче. Саске заставляет его вспоминать о своём истинном назначении, о подавленном и потерянном. К моменту, когда они переходят на мощные ниндзюцу, Наруто вымотан так, как не был уже давно. А Саске ещё с лёгкостью может продолжать и не стесняется надменно ухмыляться. Наруто пользуется режимом отшельника, сумев отвлечь Саске и спрятав двух клонов за грудой поваленных деревьев. Будить Кураму он отказывается до последнего — лис давно привык спать безмятежным сном внутри, даже когда Наруто использует часть запасов его чакры. Девятихвостого не интересует мир глазами Наруто, не интересуют мелкие конфликты, когда Наруто приходится кого-то припугнуть, но Курама заботится о его безопасности, и если возникнет реальная угроза его жизни, он непременно встанет на защиту. Или… если Наруто попросит его силу, предложит сразиться вместе. А против Саске без Курамы может прийтись туго, если вообще будет шанс остаться в сознании. И всё же, Наруто упрямится, пытаясь казаться сильнее, чем он есть. Измотанные, грузно дышащие, в какой-то момент они оба валятся на землю, и Саске плотно сжимает коленями бёдра Наруто, нависая роковой, опасной тенью. Ему удаётся оказаться вблизи, сократить расстояние. Удаётся обездвижить Наруто, сбить ускользающие остатки концентрации и застать в уязвимом положении, прижав кунай к трепетно дрогнувшему горлу. — Сдаюсь… — обессиленно выдыхает Наруто, глядя блестящими глазами на восседающего сверху Саске. Всё тело болит, мышцы горят беспощадно, и открытая кожа усыпана мелкими кровавыми царапинами, покрыта грязью и поднявшейся от взрывных атак пылью. Саске вскидывает брови. И недовольно кривит рот. — Надо же. С тобой становится скучно, Узумаки. Я думал, что пришёл к достойному сопернику, а ты валяешься подо мной уже через полчаса? И что-то сквозит в его голосе. На грани разочарования. Мрачная издёвка. Она внезапно напоминает Наруто о прошлом: как легко Саске бросал его на лопатки, когда они были генинами. Как он гордо вздёргивал подбородок, как презрительно фыркал, глядя на всех сверху вниз. Невозможный, самодовольный, мстительный и злопамятный. Его соперник, враг номер один. И его друг. Любовник. Его всё. Саске — это всё, и он заслуживает полной отдачи, а не жалкое подобие битвы. Наруто стискивает зубы, чувствуя, как мерзко сворачивается раздражение от самого себя в животе. В самом деле — это он так легко сдаётся? Он? Наруто Узумаки? — Ну ладно… Ты напросился, ублюдок. Курама внутри лениво открывает глаза, и Наруто не даёт демону времени на разговоры. Не даёт прийти в себя и понять, что происходит, против кого идёт бой. Знакомая оранжевая чакра сливается с ним, хищные клыки растут во рту, зрение становится непривычно чётким, и остальные органы чувств обостряются разом: нюх, слух. Повышается скорость реакций. Раны на коже затягиваются в мгновение ока, оставляя гладкие смуглые полотна под рваной, задетой сюрикенами одеждой. Саске успевает вскочить на ноги и отдалиться в последний момент, пока когти не впились в него и не разодрали в клочья. Только теперь Наруто понимает, что они с Саске даже толком не начали. Слишком мало повреждений. Слишком мало шрамов. «А… Опять Учиха. Меня начинает раздражать, что я просыпаюсь, только чтобы снова увидеть его лицо». «Потерпи, Курама, — мысленно отвечает ему Наруто. — Ты ведь знаешь, что Саске единственный, кто может выстоять против нас». «На этот раз хотя бы убедись, что я сплю опять, когда вы закончите. Не хочу видеть лишнее». Наруто ухмыляется, но ничего не обещает, не врёт: в переполохе гормонов после битв с Саске он не может гарантировать Кураме спокойствие. Бой затягивается ещё на час; Наруто заранее чудится, будто он месяц после битвы проваляется в госпитале. И дело тут вовсе не в ранах. Не в потери крови. Не в синяках и вывихах, которые были бы хуже, если бы тело не держало лиса внутри. Нет, просто всё это слишком опьяняет Наруто, сносит ему крышу, превращает в берсерка и доводит до безумия. В Наруто яд адреналина, он отравлен, пропитан частицами смертельной болезни. А Саске продолжает нападать. Наруто замечает, как увеличилась его выносливость с прошлого раза. Сусано держится дольше, чем Наруто помнит. В привычных техниках больше мощи — Наруто приходится увеличивать защиту, он чувствует, как быстро истощаются силы. Даже с Курамой он уступает. Он проигрывает, он задыхается, он падает, падает на колени… Он смеётся окровавленным ртом, когда Саске — измотанный тоже до кончиков пальцев — наносит финальный удар коленом под подбородок и заставляет рухнуть на землю. Опять. Наруто видит заплывшим взглядом: он едва стоит от усталости, изнемождения, у него дрожат колени, но он втыкает в разрытую взрывами землю катану, опирается на неё рукой и гордо ставит ногу в центр груди Наруто, не давая дышать, говорить. Смех быстро превращается в хрипы. Наруто кашляет, захлёбывается. — Слабак, — неровным от коротких вздохов голосом объявляет Саске. — Если бы мне было дело до этой деревни, я бы начал переживать за её безопасность. Но теперь Наруто не стыдно признать, что он проиграл. Он правда сделал всё, что мог. Почти. Нет, он может больше. Точно может. Просто не сейчас. Ему нужен ещё день. Ещё один бой — и тогда на лопатках перед ним обязательно окажется Саске. А потом Саске отпускает катану и валится на колени, расставив ноги по обеим сторонам от бёдер Наруто. Садится сверху. Наруто кладёт ладони на его ноги в потрёпанных штанах, чувствует клочки голой кожи и горячую влажную кровь в разрезах ткани. Это всё живое, пульсирующее, реальное. Саске нависает сверху, и Наруто успевает отвернуться, чтобы сплюнуть кровь во рту на землю рядом. Вкус остаётся. Стекает вместе со слюной с уголка рта, пачкает щёку и подбородок. А Саске всё равно. Он прижимается лицом, носом. Дышит, дышит так судорожно, будто повредил рёбра и лёгкое. Высовывает язык, зализывает раны на губах, толкается в рот. Наруто послушно открывается, как проигравший — победителю. И Саске берёт всё, всё до последней капли. Знакомый вкус металла смешивается меж языков, и Наруто не знает, где его кровь, а где — кровь Саске. Они одинаковые. Они — одно. И как всегда бой кончается ярко, сумасшедше, срывая запреты и размывая закостенелые грани. Наруто чувствует эрекцию Саске своим бедром, когда находит силы приподнять колено и притереться между его ног. Саске хрипло стонет, хватаясь за острое удовольствие. Наруто целует его отчаянно, поощряя страстное движение таза сверху. Запачканными руками убирает вспотевшие волосы со лба, с висков Саске, впивается пальцами в заднюю часть головы, стирая кровь с ладоней о пряди цвета вороньего крыла. Он открывает глаза прямо в поцелуе, продолжая посасывать горячий язык, и видит, что Саске уже смотрит на него. Под потухшим шаринганом — засохшие кровавые подтёки. Испарина, смешанная с пылью, на лбу. Светящийся фиолетовый риннеган — дуги, гипнотизирующие без того поплывшее сознание, бросающие Наруто в иное измерение. Его ведёт. Он хочет Саске до скрежета в костях. До криков, застывших в горле. Силы на исходе, но желание пронзает насквозь и зудит в сосудах, как вирус — Наруто не может остановиться. Они терзают друг друга. Они сражаются даже в ласках. И когда им хватает безудержного трения в одежде о члены друг друга — Наруто понимает, что это запредельный опыт. Они кончают и дрожат в объятиях друг друга, пока мокрые пятна расползаются спереди штанов. Губы уже не могут целовать. Руки не могут держать. Они оба проваливаются в небытие, и одному богу известно, сколько это длится.

***

Когда Наруто приходит в себя, небо окрашено в золотисто-розовый. Где-то вдалеке кричит птица. Ветер обдувает лицо, и вокруг всё ещё пахнет битвой. Всё тело ноет изнутри, но Наруто чувствует, что сон — или потеря сознания — помог восстановиться. Воспоминания медленно возвращаются к нему. Смазанные фрагменты и яркие картинки; каждая — прекрасна, каждая — драгоценна. И плевать, что сейчас он лежит на горячей земле, весь в грязи — в крови, поту, сперме. Шевелиться до сих пор не хочется. В голове восхитительно приятная пустота, но одна мысль, один вопрос всё равно красным пламенем прожигает тьму. Где Саске? Ответ Наруто получает с греющей сердце лёгкостью. Хватает повернуть лицо, болезненно моргнуть и сощуриться, когда лучи заходящего солнца впиваются в чувствительную радужку, — и он видит Саске. Саске, который лежит рядом и выглядит так же потрёпано и разбито, как сам Наруто. Саске приходит в себя почти синхронно с ним. Медленно поднимает веки, смотрит в небо, и Наруто, убедившись, что всё на своих местах, поворачивается, чтобы ещё посмотреть в небо тоже. Оно мягкое, безмятежное. Бескрайнее, высокое. С ним вместе Наруто замечает края рябого, прозрачного печатного барьера, который по-прежнему не снят. Но Наруто не хочет даже думать о том, чтобы сейчас с ним возиться: ему бы для начала встать. Ему бы просто… Он инстинктивно протягивает правую забинтованную руку и находит такую же руку Саске на земле. Улыбается слабо, нежно — никому, в воздух, в пустоту, в зыбкое чувство ностальгии. Сознание воскрешает дорогие сердцу воспоминания: их последнюю серьёзную битву с Саске в Долине Завершения. И пусть сейчас их новые руки, созданные из клеток Хаширамы, ничего не чувствуют, кроме давления, Наруто достаточно. Ему важно, что он держит Саске. Что Саске никуда не ушёл, не сбежал, что они вновь на равных даже в своей беспомощности. Как хорошо, когда тебя никто не ищет, вдруг думается Наруто. Никто не беспокоится о тебе, будто ты ничего не значишь, никому не нужен — ты, словно одна из звёзд в бескрайнем космосе, затерялся в большом и тёмном мире, среди деревьев, полей и гор. Никто не смотрит на тебя, ничего не ждёт от тебя. Ты сам по себе. Раньше Наруто думал, что это худшая модель жизни — вдалеке от людей, не понятый, не признанный. Но сейчас он бы хотел разделить эту судьбу с Саске, эту свободу. Если бы у него был выбор. Но выбора нет. Наруто понимает, понимает как никто — он слишком привязан к Конохе, и его дела никуда не исчезнут, не развеются от одной направленной мысли, подобно лишним теневым клонам. Какаши не молодеет, а угрозы на границах Страны Огня не растворяются в пустоте, без вмешательства: просить бывшего сенсея вновь занять пост Хокаге, просто чтобы убежать с Саске в закат — слишком глупо. Бросить Шикамару, Сакуру? Бросить Хинату, Боруто, Химавари? Наруто, может, отвратительный отец, ещё хуже муж, но он не жестокий человек. Он должен продолжать делать вид. Он должен продолжать отпускать Саске и наслаждаться тем, что есть, когда оно есть. — Мы так провалялись полдня. Нам лучше вернуться в… в дом, — предлагает Саске. Его голос хриплый и нестабильный. Наруто лениво кивает, сжимая левую руку Саске сильнее, чтобы он почувствовал. «Не отпущу», — будто говорит Наруто. А потом мысленно же исправляется: «Не хочу отпускать». Это разбивает сердце, но разве он не привык жить с болью в нём? Дома у Саске они принимают душ. По отдельности. Меняют одежду: Саске достаёт из пыльного шкафа оставленные когда-то давно серые домашние штаны и оранжевую футболку Наруто, а сам берёт что-то из своей походной сумки. Его одежда пахнет травой, листьями, корой деревьев и костром. Когда они доходят до кровати и Саске морщится от своих ран, Наруто предлагает его подлечить — Сакура на пару с Цунаде научили его простым медицинским джутсу, потому что «Хокаге должен быть готов ко всему». С особой концентрацией и представлением внутренних органов в начале было непросто, но за годы тренировок Наруто стал неплохим врачевателем и мог оказать приличную первую помощь. За свои же раны он не беспокоился — регенерация Курамы легко решала все проблемы, и сколько бы физической боли Наруто не перенёс, она рано или поздно растворялась в ничто. Саске, на удивление, от помощи не отказывается, и Наруто напрягает последние силы, чтобы заботливо облегчить его мучения. Ближе к ночи есть им приходится рамен, потому что Саске не закупился продуктами, а в полупустых шкафчиках на кухне находятся только картонные баночки с сухой лапшой. Возможно, у неё даже вышел срок годности — всё лежало здесь полгода, оставленное с их прошлой встречи, но какая им теперь разница? После беспорядочного ужина они с Саске лежат вместе на кровати и бессмысленно смотрят в потолок. За окном темнеет. Ночник на прикроватной тумбочке зажжён, и вокруг пугающе тихо, если не считать их равномерного дыхания. Говорить не хочется совсем. Всё вновь похоже на сон. Наруто поворачивается набок, находит тёплую правую руку Саске, гладит по длинному рукаву футболки и наконец — переплетает их пальцы. Саске лениво поворачивает к нему голову. Он такой расслабленный. Домашний. Уязвимый. Его лицо выглядит как мирная жизнь, о которой по-настоящему мечтает Наруто. Провести весь день в отключке после интенсивного боя, съесть наскоро заваренный рамен, а потом — просто лежать. Молчать. Или смотреть Саске в глаза. Трогать его без подтекста. Наслаждаться им, красть внимательным взглядом крохотные удовлетворённые улыбки. — Ты проиграл, — наконец нарушает тишину Саске. Ветер на улице поднимается и завывает началом урагана где-то за окном. — Ты стал ещё лучше, — посмеивается Наруто. — Скорее ты стал хуже. — Мм, спасибо за комплимент. — Это правда. Ты совсем забросил полевые тренировки? — неожиданно из голоса Саске пропадают все нотки веселья. Наруто вздыхает. Грузно. — Я не могу… Саске, мне не с кем здесь сражаться. Иногда, если выходит, мы тренируемся с Гаарой, когда я по делам навещаю Суну. Но это бывает так же редко, как твои визиты в Коноху, ты понимаешь. В мирной жизни… — За пределами Конохи до сих пор полно врагов, Наруто. И они очень сильны. Сильнее, чем ты думаешь. Иногда они сильнее, чем я себе представляю, и это уже не раз становилось моей ошибкой. Я просто хочу быть уверенным, что ты по-прежнему можешь сам за себя постоять. И не надеешься в любой критической ситуации на Кураму. — Я могу, — глубоко хмурится Наруто. Разговоры о безопасности ему не нравятся, но Саске прав: ведь это он видит настоящий мир, а не Наруто, который по уши погряз в верховной политике. — Я просто… — Ты почти не спишь — я заметил сразу, как увидел твоё лицо. Наверняка забываешь про еду. Используешь кучу клонов и валишься с ног от истощения. Ты бы победил меня, если бы заботился о себе, но ты этого не делаешь и… — Саске, — жёстко обрывает Наруто, расцепляя их пальцы и отдаляясь на кровати. Ложится обратно на спину. Закидывает руку за голову и продолжает напряжённо пялиться в потолок. — Ты вернулся, чтобы читать мне лекции? Саске не смущает его жёсткий тон. — Кто ещё тебе их прочитает? Наруто возмущённо фыркает. — Я слышу это каждый день, уж поверь. — Да, но кого ты слушаешь? Это заставляет Наруто замолкнуть. Он шумно выдыхает и не отвечает ничего, посчитав вопрос риторическим. Однако Саске вдруг перекатывается, поворачивается, нависает над ним. И берёт в пальцы подбородок Наруто. Его взгляд холодный, немилосердно пронзительный: — Кого ты слушаешь, Наруто? — повторяет он. Наруто сглатывает. — Тебя, — тихо. Брови Саске чуть расслабляются, но пальцы по-прежнему держат лицо прямо. — Вот именно. Мне неважно, что говорят тебе друзья, враги или твоя дорогая жёнушка. Раз ты слушаешь меня, ты должен вбить это в свою упрямую башку: хватит заниматься ерундой. Я снова уйду, ты знаешь это. Ты всегда это знал. Я никогда не скрывал от тебя своих намерений, но тебе нужно смириться. Это твоя жизнь, Наруто. Она здесь. Не со мной. Ты нужен этой грёбаной деревне, ты нужен… — Саске раздражённо выдыхает, прикрыв глаза, но продолжает всё тем же негромким, но звенящим от напряжения голосом: — Своим детям. Подрастающему поколению. Ты… — Зачем ты говоришь это? — почти беззвучно обрывает Наруто, но Саске слышит. Слышит. И останавливается. — Зачем? Да потому что… — он отпускает Наруто. Падает обратно на своё место в кровати и втягивает воздух сквозь зубы, прижимая забинтованный кулак ко лбу. Говорит гневно, почти угрожающе, хотя в самих словах угрозы нет: — Потому что я устал видеть, во что ты превращаешься, пока меня нет. Я не могу остаться и… — Я знаю. — Нет, не знаешь, — вдруг распалившись, обрывает Саске. — Наруто, я хочу, чтобы ты жил. Перестань класть всё на алтарь ради меня, иначе… — Чтобы я жил? — Наруто жёстко, холодно смеётся, не дав закончить фразу. Его грудь сразу жжётся ответной яростью. Будто бы Саске забыл. Снова пытается скормить ему эти больные разговоры, надавить на чувство ответственности, отвернуть от себя, умалить свою роль в его жизни. Наруто резко садится на постели, и в глазах темнеет от этого движения. Но взгляд его ясный. Он поворачивается корпусом, смотрит, смотрит на Саске, сжимая пальцы в кулаках у себя на бёдрах. Чувствует, как кипит лава внутри тела, будто тысячелетняя ненависть Курамы просыпается вновь и заволакивет светлый ум. — Ты хоть знаешь, что такое моя жизнь? Да я устал от всего этого дерьма, Саске! Советы! Каге! Хината, Боруто, Химавари! Я ненавижу всё это, ненавижу себя, меня тошнит, а бумаги на рабочем столе скоро полезут у меня из зада, вместо еды, которую я не могу переварить. Знаешь, когда я живу на самом деле? Я живу от встречи до встречи с тобой, но ты не можешь появляться чаще. Ты не можешь остаться. Я знаю, я знаю это, Саске, чёрт тебя раздери, я просто… Не смей говорить мне всю эту хрень, понятно? Не смей говорить мне, что чувствовать! Ты — единственное, что у меня ост… Наруто смотрит, но всё равно не успевает понять, когда Саске вскакивает, бросается вперёд и затыкает его грубым, болезненным поцелуем. Валит поперёк постели, с силой надавив на плечи. Наруто отвечает благодарно и жадно, обняв бёдра Саске ногами, ведь его трясет, трясет от боли, гнева, от жалости к себе. — Какой же ты идиот, — запальчиво шепчет Саске ему в рот. — Что мне с тобой делать? — Трахни меня. Саске шипит и кусает его за щёку, жмурясь. Он знает: это способ Наруто отдать ему последнее. И почти всегда всё случается вот так. У них нет лубриканта, нет презервативов, но они раздеваются. Рывками, едва не разрывая на лоскуты ткань. Слюна быстро высыхает на пальцах, когда Саске пытается смазать и подготовить Наруто, проталкиваясь на две фаланги, растягивая узкое, как у девственника, кольцо мышц. Наруто стискивает от боли зубы, но его член стоит, стоит и вот-вот непристойно потечёт. Ведь боль — это Саске, она всегда напоминает о нём, и Наруто любит её. Он любит, любит, любит. Принять член Саске сейчас — настоящий подвиг. Чувствительный анус горит, сжимается, пытается вытолкнуть и не впустить дальше. Но Саске настойчивый. Ему тоже больно от узости, неуступчивости Наруто, но никто из них не сдаётся. Они грузно дышат, хмурятся, кусают друг друга в плечи, в шею, как звери, перекрывая одну боль другой. Саске вот-вот порвёт его там, внизу, но Наруто плевать, плевать, он хочет всё, хочет чувствовать и молится, чтобы травмы никогда не заживали. А потом пути назад уже нет. Когда Саске начинает трахать его измученный, повлажневший от крови проход, Наруто весь вспыхивает и скулит, как раненый щенок; на коже торса мгновенно проступают яркие алые пятна, мышцы становятся каменными. Он держится за Саске, прижимая его ближе, желая, чтобы он раздавил своей тяжестью. И очень быстро Наруто становится так хорошо, так хорошо сквозь мучения, что глаза жгут ошеломлённые слёзы. Он впивается в плечи Саске, даёт ему делать с собой что угодно — он позволил бы ему продавить кожу подушечками пальцев, сломать рёбра и вытащить наружу ещё стучащее, горячее сердце. Он хочет, чтобы Саске сломал его, стёр в пыль, превратил в ничто, уничтожил. Саске рычит, и его бёдра ускоряются, они безжалостны, а голая рука блуждает по торсу, находит горло, сжимает, душит. Наруто закатывает глаза: он не осознаёт, когда его настигает оргазм — боль плещется в одном сосуде с наслаждением, пламенная буря съедает его, огонь хоронит под собой и лишает души. Не хватает воздуха. Саске целует в губы. Им мало друг друга, и Наруто просит ещё, ещё, ему всё равно на собственное тело: всё равно, что Саске вытворяет с ним — Наруто выносливый. Пусть он любит, пусть восхищается и ласкает. Пусть наказывает, растаскивает на куски, оставляя свинцовые синяки, царапины от ногтей и глубокие следы от укусов. Член Саске не падает, когда он кончает в Наруто, смешивая кровь внутри с вязкой спермой. Вздрогнув от оргазма, он лишь на секунду жмурится, делает паузу — а потом вновь вжимает его беспомощное тело матрас, приковывая за запястья к кровати, не давая трогать, но продолжая грубо двигаться по мокрому и разбитому. Наруто не знает, сколько это длится. Он кричит до хрипоты, а Саске лижет его горло, дышит жарко, присваивает, будто хочет отпечатать всего себя на полотне нарутовой кожи. Но они оба знают, что это невозможно. Всё затянется и вылечится. Уже через два дня на теле Наруто не останется ни единого напоминания о Саске, только если они не повторят всё снова, снова и снова, по кругу. — Сас… ке… Саске… — Я хочу тебя, — рычит Саске так, будто не он имеет его прямо сейчас до потери пульса. — Я твой, — хрипит, задыхаясь, Наруто. — Я твой, я твой… — Мой. Наруто кончает в третий раз, но член лишь туго вздрагивает, и жемчужных подтёков на животе не становится больше. Они не могут отдышаться, когда Саске смягчается после второго оргазма. Он целует щёки Наруто, собирая его солёные слёзы. Он успокаивающе водит по испачканной груди, по бокам. Сквозь Наруто проносится крупная судорога, когда Саске случайно задевает его сверхчувствительный, давно выжатый до капли член. Его ласки — даже хуже, чем отчаянный секс. Но Саске знает, как вывернуть Наруто наизнанку, и он делает это. Делает это всегда. После очередного душа они с Саске вместе и готовы тихо заснуть в обнимку. Наруто знает, что ему не приснятся кошмары, не приснится ничего вообще. Он выпотрошен, он — пустой. И это самое лучшее чувство на свете, потому что в пустоте ещё ярче пылает его любовь, его страсть к Саске. Забыть об остальных проблемах, о мире, о жизни становится невероятно просто. Наруто охватывает полноценное, неразбавленное блаженство в объятиях Саске, тяжесть его рук вокруг пояса — словно столп тёплой, очищающей воды. С Наруто смывается грязь. Неискренность. Ненависть. Страдания. Он новый, он — чистый пергамент. Почти как раньше. Ему хочется улыбаться, хочется вновь искать спасение для себя, для других. Хочется куда-то стремиться, становиться лучше. Впрочем, он уже знает, что эти чувства недолговечны. Когда Саске уйдёт, всё вернётся на круги своя. Он потускнеет, потеряет смысл, будет изводить себя и, может, однажды ему это прилетит ножом в спину, как и боится Саске. Однажды он не сможет принять важное решение. Однажды он потеряет из виду остатки туманного будущего и поставит себя под роковой удар. Или однажды он найдёт в себе силы возродиться, словно феникс — из пепла? Но сейчас сил нет, сил нет даже думать. Наруто сворачивается напротив груди Саске. За окном — глубокая ночь. Впереди — целая неделя с ним рядом, и Наруто не просит судьбу о большем. — Наруто… — зовёт Саске, перед тем как провалиться в сон. — М? — Я хочу, чтобы ты жил, — внезапно повторяет он шёпотом то, что сказал раньше. И какая ирония — Наруто вспоминает его давние попытки убить, уничтожить, не оставить даже мокрого места. Как сильно они оба изменились за годы, годы разлук. — И не так. По-настоящему. Даже когда меня нет. Наруто горько улыбается, но Саске не видит этой улыбки, потому что Наруто прячет лицо в его бледной, исполосованной шрамами груди. — Я буду здесь, пока я тебе нужен, — увиливая от сути, отвечает Наруто. — И я никуда не денусь. Тебе всегда будет куда возвращаться, Саске, я не нарушу это обещание. В ответ Саске молчит. Долго. Наруто почти успевает подумать, что он заснул, но сердце у него под рёбрами стучит слишком отрывисто, в беспорядке. — Ты идиот, — наконец выдыхает Саске шёпотом. — Я знаю, — шепчет Наруто, и ему даже не смешно. Он — одна сплошная трагедия, и они с Саске сто́ят друг друга даже больше, чем ему казалось раньше. Саске прижимает его к себе вновь, стискивает так сильно, что у Наруто почти хрустят суставы. И да, быть может, у него по-прежнему нет выбора, он чувствует себя жертвой обстоятельств, хоть в этих обстоятельствах и некого винить, кроме него самого. С первого и до сегодняшнего дня жизни — всё это была череда выборов Наруто Узумаки. Он ломал и строил заново. Он спасал, доводил до слёз раскаяния и заставлял улыбаться от счастья других, но сам в итоге остался ни с чем. Положив себя на благо мира шиноби, он не заметил, как истощился внутри — зачах, обеднел, сгнил. Но с Саске он ещё живой. Ещё не тлеют его кости и не разлагаются ткани, не стынет душа и не молчит сердце. Он не может сказать, что будет жить, когда Саске уйдёт. Но он будет жить, когда Саске вернётся. И это — последнее обещание, которое он даёт не словами, но мягким поцелуем в губы Саске, перед тем как тьма сна заволакивает его целиком.