Хиганбана

Дазай смотрит на Чую и не может оторвать взгляд. Смотрит на волосы, рыжие-рыжие, горячие, распущенные по плечам — Чуя не любит резинки. Смотрит на руки, на маленькие, почти детские пальцы, скрывающие за невинностью бесконечную силу. На то, как двигаются незаметно пухлые губы, пока Чуя думает, заполняет документ за документом. — Передай папку, — он поднимает наконец взгляд, строго смотрит на Дазая голубыми глазами. — Вон ту, коричневую. Только осторожно. Куда же без напоминания. Дазай кивает, цепляет папку и протягивает напарнику, аккуратно держась за край. Так, чтобы не коснуться ненароком чужой руки. И от самого процесса, от того, как тщательно Чуя следит за тем, чтобы они не пересеклись, забирая документы из его ладони, внутри становится вдруг очень больно. Так же, как бывает обычно. Каждый раз, когда у него нет ни малейшего шанса провести даже кончиком пальца по чужой бархатной коже. О поцелуях он сам себе даже мечтать запрещает, зная, что Чуя поступает так же. Потому что если от случайного касания кожа сгорает от боли, и след, устойчивый к любой мази, болезненный, не сходит месяцами — страшно представить, что будет, если посметь зайти дальше. Дазай ненавидит свою судьбу. Проклинает свою сущность каждый вечер, сидя с Чуей рядом на диване и заливая нестерпимое желание найти ладонью его руку крепким виски. То, как сильно подшутило над ним провидение, не только наделив родственной душой, но и столкнув их лицом к лицу — хуже всякой пытки. Дазай с удовольствием провел бы неделю в компании самого страшного демона, что там — самого Сатаны — только за возможность обнять Чую без боязни рухнуть тут же в болезненный обморок. Он даже о поцелуях больше не мечтает — прошло время, когда он смел надеяться на счастливую случайность — только бы зарыться ладонью в чужие волосы, вдохнуть сладкий запах, провести рукой по маленькому худому плечу. Нет. Все это им запрещено, спасибо, матушка Судьба. Дазай думает порой о том, что лучше бы не встречал Чую вовсе — жил бы спокойно, трахался в свое удовольствие, не думая ни о чем. А потом он встречается со знакомыми глазами, голубыми-голубыми, и мысли эти падают глубоко вниз. Дазай влюблен так сильно, что кружится голова, влюблен в родственную душу, зная, что его любят в ответ, и зная так же, что никогда не разделит со своей любовью не то что ложе, но даже два соседних кресла в автомобиле. Он не понимает, что такого успел натворить в прошлой жизни, за что был так жестоко наказан. Он готов искупить вину, готов пойти на все, что угодно, даже ради призрачного шанса быть счастливым с тем, кто будет счастлив с ним в ответ. Но такого шанса ему не представится никогда. Потому что родственные души — явление, неподвластное науке. И никто до сих пор так и не выяснил, как купировать симптомы. Дазай сравнивает свою болезнь с раком, получает нерешаемое уравнение. Больные раком неизлечимы и обречены на скорую смерть. Он тоже неизлечим, вот только вместо смерти получает жизнь, полную неисполнимой надежды и неоправданной любви. Он не знает, что выбрал бы, представься ему выбор. Они пробуют все, что только возможно: перчатки, самые тонкие и самые плотные, маски, клейкую ленту и прочее, прочее, прочее… и ничего не работает. Не работает, потому что Провидение не поддается обману, наученное чужим опытом. Провидение ломает судьбы и рушит жизни с улыбкой на лице, и Дазай на себе много раз успевает проверить его безразмерную сумасшедшую жестокость. Чуя отрывается от документов и смотрит на него, подняв рыжие брови: — О чем думаешь? — Сам знаешь, — Дазай крутит в пальцах карандаш, подперев щеку свободной ладонью.

***

То, что их вызывают на задание — ожидаемо и заранее предполагаемо. Так же, как и то, что они с легкостью побеждают. Побеждают, да. Дазай смотрит на мертвые тела вокруг, не чувствуя ничего, кроме злости. Они прожили жизнь с возможностью любить безбоязненно и неограниченно. О, как сильно он им завидует. Как сильно хочет оказаться на их месте — мертвым, когда позади половина счастливой жизни с тем, кого любишь. Он чувствует, как внутри вскипает ненависть. Ненависть к ним, спокойно спящим перед тем, кто никогда не будет так же счастлив. Дазай жмет на курок. Чья-то голова разлетается на рваные кровавые ошметки. Трава пахнет порохом и кровью. Он поднимает взгляд на Чую, будто ожидает увидеть похвалу в чужих глазах, но там только холодное непонимание. Чуя глупый — он не понимает, как сильно Дазай нуждается в том, чтобы подвергнуть счастливых мертвецов хотя бы доле той пытки, что они оба испытывают каждый день. Он жмет на курок вновь — пистолет без глушителя, и потому уши закладывает во второй раз. А потом он чувствует, как сзади голову обжигает огнем. И позже — как мир крутится, исчезая в ненатурально черной темноте. Когда сознание находит его вновь — темноты больше нет, и свет бьет по глазам, заставляя на мгновение зажмуриться. Дазай задницей чувствует стул, спиной — спинку стула и связанные за ней же запястья. Ноги связаны тоже, так, что двинуться невозможно. Дазай дергает на пробу руками и окончательно убеждается в первоначальной гипотезе. Он вертит головой — чувствует, как затекла шея — пытается найти Чую. Пытается, но не находит — второй стул рядом пуст. А потом яркий свет освещает внезапно клочок у противоположной стены — так далеко, что мгновение до там не было ничего, кроме очередной темноты. И Дазай чувствует, как с глухим стуком сердце сначала бьется в грудную клетку, словно ищет выход, а не найдя — срывается вниз, где никогда не подобрать. Потому что напротив него стул, такой же, видимо, как у него, кривой металлический, а на стуле — Чуя. Связанный так же, как он, по ногам и рукам, с темной блестящей струйкой, стекающей со спутанных волос на плечи. Позади Чуи, кажется, стоят двое, но на них Дазай не обращает ни малейшего внимания. Он сплевывает кровь изо рта, не чувствуя боли и не сводя с еще не очнувшегося Чуи пристального взгляда: — Какого черта вам нужно? — Выруби его, — кто-то из тех двоих, что стоят за Чуей, кивает другому. — Бесполезен. — Нет, — его приятель лыбится, и в голосе его явно слышится злая издевка. — Пусть посмотрит. Посмотрит, как мы выпустим из его приятеля кишки. Да, Накахара? Он ногой пихает Чую в бок, и Дазай дергается. Слышит, как звенят сковавшие запястья цепи, и пытается не сойти с ума от ярости. Взгляд вдруг падает на его пистолет, лежащий достаточно близко, чтобы давать ложную надежду, но достаточно далеко, чтобы он, связанный, не смог ничего с ним сделать. Словно издевка. — Просыпайся, рыжая шавка! — орет тот, что стоял в стороне, и принимает участие в избиении, кулаком попадая ровно в скулу. Голова Чуи мотается на шее, будто набитый чем-то мешок. Дазай снова и снова дергает цепи, словно надеясь, что те порвутся под напором. Но человеческих сил недостаточно для того, чтобы разорвать металл. И никогда не будет достаточно. Он в бессильной ярости наблюдает за тем, как тот, первый, отвешивает Накахаре очередную оплеуху, и мысленно присваивает ему позывной Цель первая. — Смотри-ка, — один из них останавливается, с интересом глядя на Чую. — Ожил. Ничего не хочешь нам сказать, м? — Мечтаю, — Дазай, затаив дыхание, наблюдает за тем, как Чуя медленно, будто в слоумо, поднимает голову и сплевывает на пол кровь вместе с, кажется, выбитыми зубами. — Идите нахуй. Удар приходится ему на ухо, и Дазай почти чувствует чужую боль. Цепи звенят, не переставая, но никто не обращает на их звон внимания. — Слушай сюда, животное, — Цель первая хватает Чую за скованные запястья и резко тянет вверх, выворачивая. Тот корчится, но молчит. — Наши ребята померли из-за тебя, и ты, отродье, сполна за это заплатишь. Понял? Чуя молчит. Дазай не понимает, что происходит, не знает, в какую лажу умудрился вляпаться напарник, но в голове эхом отдается одна единственная мысль: выбраться, пока они еще живы. Пока жив Чуя. Цель первая продолжает говорить, параллельно выкручивая Накахаре руки, грозясь вот-вот сломать их совсем: — Ты накачен наркотой по самые уши, так что никакие сраные способности не спасут твою драную задницу. То же самое насчет твоего дружка. Хотя его, может, мы и трогать не будем, — он поворачивается к Дазаю и улыбается на удивление ровными зубами. — Ты мне нравишься, птенчик. Такой тихий, да? Чуя кивком приказывает ему молчать, и Дазай послушно кивает, пока зубы скрипят от злости. Еще больших проблем не хочется, ему вполне достаточно полуживого Чуи напротив. — Вы здесь надолго, ребята, — оставшийся без позывного, и тут же названный систематически Цель вторая хрустит шейным позвонком. Дазай думает о том, как разможжит ему череп. Цель первая достает нож, пока Дазай судорожно пытается понять, есть ли у него хоть крошечный шанс вытащить Чую живым — генератор вариантов сгорает, как только блестящее лезвие касается бледной усыпанной веснушками шеи. И как по белоснежной коже скатываются не спеша вниз крошечные алые капли. — Не смотри так грозно, птенчик, — Цель первая поворачивается к нему, не отнимая нож от чужой шеи, и довольно улыбается. — Все в порядке. Я не собираюсь его убивать. Пока. В простой резне нет никакого удовольствия, ты и сам знаешь. — Что он сделал? — Дазай решается подать голос, только чтобы отвлечь их ненадолго от Чуи. Дать ему передохнуть. — Что произошло? — Ох, птенчик, боюсь, это долгая история, — Цель первая огорченно вздыхает, будто бы действительно жалеет о том, что на рассказ нет времени. — Но если вкратце: он вырезал всех, кого я любил. Всех до одного, птенчик. А теперь извини, но я не хотел бы, чтобы кто-нибудь отвлекал нас. Дазай вздрагивает, чувствуя, как тело заполняет густой тяжелый страх — в голосе Цели первой нет ничего, кроме ледяной ненависти. Впервые за все время их нахождения в комнате булыжником накатывает понимание: они умрут. Они оба умрут. Точно так же, как валяющиеся там, в поле, трупы. Трупы со стеклянными глазами. Будто во сне он видит, как Цель вторая пересекает освещенный пятачок, чувствует во рту чужие пальцы и окровавленную тряпку. Мычит, ощущая, как по подбородку стекает густая слюна, и не сводит с Чуи глаз. Тот смотрит на него тоже. Смотрит так, будто прощается насовсем. Дазай пытается закричать, что прощаться рано, что все будет хорошо, но слышит только собственное приглушенное кляпом дыхание. А в следующую секунду Цель первая ухмыляется и с размаху втыкает нож лезвием в бедро. Чуя кричит от боли, а Дазай чувствует, как рушится мир.

***

Все, что происходит перед ним, кажется странным нереальным фильмом ужасов. Слишком детализированным и чересчур жестоким, чтобы быть правдой. Он молчит — спасибо кляпу — примерный ученик, но внутри сгорает от невыносимой, рвущейся наружу ярости. Ярости, боли и ненависти. Он умирает внутри каждый раз, когда они касаются Чуи, когда удар за ударом выбивают из него больные крики. Дазай мечтает оказаться там, на кресле, чтобы принять на себя хотя бы толику чужой боли. Потому что когда бьют тебя — страшно. Но когда на твоих глазах рвется на куски родственная душа — смерть кажется самой легкой дорогой в Рай. На Чуе не осталось живого места — это видно, даже учитывая, как далеко друг от друга расположены их стулья — но тот все еще умудряется оставаться в сознании. В сознании с проткнутым насквозь бедром, многочисленными переломами ребер, сломанной ключицей и столькими колотыми ранами, что считать попросту страшно. Он кричит, не переставая, и в крике его столько боли, что Дазай сходит с ума. Чуе бы отрубиться, хотя бы на время потерять сознание — но он не сможет. Дазай знает. Обречен умирать, осознавая, что умирает — участь Богов. Цель первая щелкает зажигалкой, подносит трепещущий огонек к чужому лицу, освещая кровоподтеки. Чуя дрожит, мокрый от пота и слез, и зрелище это бьется в голове Дазая, стучится, бултыхаясь в захлестнувшей мозг ярости. Непередаваемо сильной. Ему нужен шанс. Один единственный шанс на то, чтобы одной пулей уложить Обе цели. Что угодно. Он не промахнется. Ни за что. Цель первая прислоняет потухшую зажигалку к мокрой щеке Чуи и щелкает колесиком. Крик, уже привычный, режет по ушам. Дазай дергается, чувствуя, как совсем недавно высохшие слезы льются снова — вне его контроля. Он мечтает сдохнуть, только чтобы больше этого не видеть. Не слышать. И Чуя затихает. Затихает на мгновение. Затихает, чтобы расхохотаться истерически, так, что смех его разносится по помещению звонким сумасшедшим эхом: — Идиоты. И щелкает пальцами. И время замирает, превращается в пластилин, почти в глину. Останавливается, измеряясь только ударами бешеного, сходящего с ума сердца. Тук. На пол падают цепи, сковавшие его запястья, туда же — нижние, украшавшие ноги. Тук. Он кидается к пистолету. В руку входит привычно мягко деревянная рукоятка. Тук. Цель первая падает замертво. За ней — Цель вторая. Ему хватает одного удара сердца на обе пули. Ярость — отличный стрелок. А потом он кидается к Чуе. Тот щелкает второй раз, и его цепи падают тоже, сдаваясь гравитации. А сам Накахара бессильным мешком валится вперед. И Дазай его ловит. Боль растекается по всему телу разрывающей кожу лавой. Легкие спирает изнутри, так, что дышать становится почти невозможно. Хочется кричать, орать, выпуская наружу внутренности. Но Дазай не кричит. Он держит Чую, прижимаясь к нему всем телом, и не чувствует ничего, кроме боли и бесконечного счастья. — Дазай, — тот шепчет ему на ухо, обжигая и так горящую шею спертым дыханием. — Я ничего не чувствую. Ничего. Мне не больно. Дазай слышит его через стучащую в висках кровь, сжимает крепче, забывая о том, что переломаны все ребра, и плачет. Плачет навзрыд от боли. Не физической, нет — ее почти нет. Он плачет, потому что знает. Потому что это написано на каждом первом сайте. Чуя обхватывает его лицо своими крошечными руками, не вкладывая и толики силы — ее больше не осталось — и целует. Целует Дазая, и тот чувствует на языке чужие слезы и ржавый привкус крови. Мир замирает — от счастья и боли, выросшей в сотни, в тысячи раз, такой сильной, что, кажется, тело сейчас взорвется. Дазаю плевать. Он целует Чую, и слезы смешиваются друг с другом. Он горит, горит весь — с головы до ног — и тело уже не просто в крошечных ранках. На коже, под грязной одеждой, расцветают одна за другой уродливые кровавые язвы. Дазай счастлив только, что этого не видит Чуя. Тот не останавливается: язык скользит в чужом рту беспорядочно, слюняво, каррикатурно-уродливо. Дазай наслаждается каждым касанием, тонет в безграничном счастье и невыразимой, поглощающей все его нутро боли. Той, к которой язвы не имеют никакого отношения. Потому что он знает, почему Чуя больше не чувствует. Он не видит свое тело, но чувствует: язвы уже почти повсюду. Они не заживут. Никогда не заживут. Он не думает об этом — думать нет сил, вся они уходят на то, чтобы не вырубиться, чтобы остаться в сознании. Остаться на эти несколько минут. Несколько минут, которые им выделило Провидение. Чуя пожирает его, изголодавшийся за все долгие годы запрета. Они, кажется, слились друг с другом, сидя так плотно, что нет места даже воздуху. Сходя с ума от боли Дазай жалеет лишь об одном: он не может снять одежду, скрывающую покрытое язвами тело. Слезы текут, смешиваются с чужой слюной и кровью. Дазай не соображает ничего: мозг плавится в агонии, во всепоглощающем физическом страдании, названия которому нет и никогда не будет. Но где-то там, глубоко, сквозь пожар продирается мысль: не вырубаться. Не вырубаться. Остаться с Чуей. Остаться, пока еще есть возможность. А потом все кончается. Минута, может, две, растянувшиеся в вечность — и Чуя падает на него совсем. Он больше не целует, не касается, не пытается поймать последнее мгновение, чтобы забрать его навечно. Потому что Чуя мертв. Единственный шанс для родственных душ коснуться друг друга, не испытывая боли — последние несколько минут перед неизбежной смертью обоих. Язвы раскрываются сильнее, больше кровоточат. Вся его одежда в крови и гное. Насквозь. До последней нитки. При этом стоит учитывать важнейший фактор. Дазай улыбается. Он больше не чувствует боли. Он будто бы сам стал болью — от макушки до пяток. В случае, Дазай аккуратно укладывает Чую на бетонное покрытие помещения. Ладони горят огнем. Он не чувствует. если к смерти близок лишь один из партнеров, Он ложится сверху на мертвое тело. Еще теплое тело. И ощущает знакомый взгляд голубых глаз. Он больше не чувствует боли — только безграничное счастье. второй будет ощущать каждое прикосновение вдвое острее.