Любовь живёт в тебе

Большую террасу освещает лишь яркий свет луны и одного уличного фонаря. На территорию опустилась тишина и покой с приходом темноты, и лишь цикады стрекочут, напоминая о том, что на дворе лето. А ночь эта действительно долгожданная. На неё не было планов, нет. Просто день вымотал, выжал, как тряпку или дольку апельсина. Силы остались там, за пурпурным закатом. Веки сами собой медленно закрываются, а тело блаженно расслабляется от легких дуновений тёплого ветра, которые пропускают шторы. Они молчат. Хосок тупит свой взгляд в крышу, откинув голову на спинку дивана, поворачивая её лишь тогда, когда слышит копошение сбоку от себя. Омега поднимает с пола свой перламутровый старый рюкзачок, что совсем не вязался с его дерзким и грубым образом, вытаскивая с бокового заляпанного кармана бутылочку с оранжевой жидкостью. — Ты пьешь персиковый палпи? — усмехается Чон, чуть кривясь.— Он же отвратительный. Юнги делает несколько глотков и смотрит на альфу, приподнимая уголок губы. — Мы с ним хорошо подходим друг другу, — вздыхает Мин, снова присасываясь к бутылке. Хосоку от этих слов вмиг плохо становится. Шоколадные глазки с осыпавшийся тушью под выглядят грустными, но добрыми. У омеги рядом с Чоном взгляд всегда щенячий, наивный и в какой-то мере расслабленный. Альфа добился хотя бы одного пункта — рядом с ним Юнги чувствует себя в безопасности, но всё так же питает нелюбовь к себе. Считает, что виноват во всём сам, что слабак, что некрасив и на чистую, бескорыстную и, что самое главное, настоящую ласку не заслуживает ни на йоту. — Иди ко мне, — нежно шепчет брюнет, протягивая руки, куда мгновенно попадает худое бледное тельце. Блондин снова делает глубокий вдох и, подержав немного воздух в лёгких, словно сигаретный дым, чтобы насытиться, звучно выпускает углекислый газ. В этих руках хорошо. Они обычные, человеческие, но Юнги чувствует себя за чугунным щитом, с обратной стороны которого недостающие тепло и забота. Хосок гладит его по открытой спинке тёплыми ладонями, легонько постукивая кончиками пальцев по выпирающим позвонкам. От альфы не пахнет духами, сегодня на это не было времени, только его природный аромат солёной карамели. Омега чувствует сухие губы у основания своей шеи, а затем его обтянутую молочной кожей ключицу прикусывают почти невесомо, тут же зализывая место, где даже следа от зубов не осталось. Чон боится навредить, боится спугнуть или сделать больно, хочет лишь того, чтобы его потерявшийся в жизненном болоте котёнок ощутил любовь и её прелесть. Младший поднимает голову, заглядывая альфе в глаза, а затем перебрасывает ногу через Хосока, не переживая о том, что запачкает обивку красными кедами, полностью оказываясь на брюнете. Одновременно выгибая спину, он откидывает голову назад. Открывает шею, призывая продолжать. Хосок млеет от такого Юнги. Проигрывает желанию вплести длинные пальцы в отросшие волосы цвета метала. Звуки поцелуев заполняют пространство, а ароматы у обоих сгущаются, смешиваются в что-то приторное, но до безумия дурманящее. Сейчас есть они. Есть Чон Хосок и Мин Юнги, а другие люди исчезли с лица земли. В спальне на третьем этаже не спит, скомкавши под собой простыни, Намджун, а в южном крыле особняка, принадлежащем персоналу, дворецкий и кухарка не играют в монополию, попивая украденный с кухни бурбон. Их нет. Во вселенной остались двое. Нежные прикосновения перерастают в касания грубее, жарче, страстнее. Губы Юнги находят губы напротив, вгрызаясь в них, как бурый медведь в свою добычу. Чон отвечает мгновенно, запуская в приоткрытый ротик свой язык, гуляет им по нёбу, ряду чуть-чуть кривоватых зубов, сплетается с чужим. Руки альфы перекочевывают на попу в обтягивающих кожаных шортах, сначала поглаживая, а после впиваясь в мягкие, как свежий хлеб, ягодицы костлявыми пальцами, и в тот же момент слышит то ли стон, то ли просящее мычание, приглушенное мокрым поцелуем. Жарко становится невыносимо и теперь даже ночная прохлада не спасает, когда каждая клеточка горит, словно в пожаре. Во всем теле один сплошной пожар. Хосок подкладывает омегу под себя, ложа его спиной на удобный диван, нависает сверху. Сморит, будто первый раз видит. Какой же всё-таки невероятный. Бровки заломлены, ко лбу прилипли мягкие пряди, в глазах нескрываемое желание и совершенно немного смущённости от настойчивого взора, а губы измазаны в слюне, распухшие и мягкие, зацелованные донельзя. Чон принимается аккуратно, нарочито медленно расстёгивать мокрую от пота, атласную блузку изумрудного цвета, избавляя омегу от раздражающей ткани. Тот помогает, вытягивая руки из рукавов и чутка приподнимаясь, чтобы старший смог вытянуть из-под него вещицу. Юнги хочет притянуть альфу к себе, снова поцеловать, но тот спускается вниз, не разрывая зрительного контакта. Осторожно тянет за шнурки на конверсах, стягивая оба одновременно, откидывает их на плитку. Вслед идут белые носочки, на которых альфа замечает кровавые пятна в области пяточек. — Солнышко, почему ты не сказал, что тебе натерла обувь? — обеспокоено спрашивает Хосок, беря стопу в руку, поглаживая тыльную сторону. — Я… на это не было времени, — Юнги приподнимает голову, чтобы лучше видеть мужчину и замечает взволнованный взгляд.— Меня не болело, — спешит заверить омега, лишь бы тот продолжал. Чон подносит ножку с браслетиком из медицинского сплава к лицу и нежно, чтобы не побеспокоить начавшую засыхать ранку, касается её губами, гладя при этом худые икры пальцами, дотрагиваясь еле-еле, чем вызывает табун мурашек по телу младшего. Юнги начинает хныкать и крутиться, чувствуя, как неприятно смазка просачивается через белье и стекает по внутренних сторонах бёдр на диван. Хосок, замечая, что блондину уже откровенно тяжело терпеть, движется поцелуями по стройным ногам вверх. Целует побитые коленки, шепча себе под нос комплименты через каждый поцелуй. Ведёт острым носом по бёдрам, упиваясь мягкостью кожи. Наконец, сильные, обрамлённые выпирающими венами руки касаются кромки старых шорт. Альфа тянет бегунок вниз и молния расходится сама, из-за давящей эрекции младшего. Парень не сдерживает блаженного стона от облегчения, тут же прикрывая ротик ладошкой с несколькими пластырями на пальцах. Но Хосоку это не нравится от слова «совсем». Он забирает руку Мина, качая отрицательно головой, мол «не надо». А смысл? Здесь их не услышат, а даже и если, то что с того? Мужчина стягивает одежду, замедляясь в области ступней, чтобы не задеть грубой тканью полученные в беге мозоли. И джинса летит к кедам и блузке. Оглаживая бок одной ладонью, альфа медленно стягивает светло-розовые трусики, не сводя глаз с Юнги, которому почему-то вмиг стало стыдно. Блондин инерционно попытался свести колени вместе, прикрывая пунцовое лицо. — Детка, не стесняйся, прошу, ты самый красивый котёнок, которого я видел в своей жизни, — тихонько говорит Хосок, целуя плоский животик, аккуратно раздвигая ножки обратно, не надавливая. И Мин плывёт, отключает мозг, доверяясь на все сто процентов, чего обещал себе никогда больше не делать после смерти отца. Расслабляется, отдаётся, зарываясь в жесткие, густые, некрашеные волосы Чона, массируя затылок. Альфа опять принимается освобождать своего мальчика от последней лишней мягкой ткани. Хосок опускается над влажными ляжками, слизывая выступающий волнами предэякулят, смакуя. Покусывает маняще, лижет, от чего Юнги срывает крышу так, что кричать об этом на весь мир охота. Что ему хорошо, до безумия хорошо, что руки от наслаждения трясутся, как у старика, а стоны блаженные, лучше всякой музыки, которую Хосок слышал. Не мешает ветерок, не мешают раны на ногах и даже гребная сережка, давящая за ухом совсем не напрягает. Потому что в голове ни одной трезвой мысли, их украл альфа, что расцеловывает бёдра, словно съесть пытается, как самую вкусную турецкую сладость. Но ведь для мужчины Юнги таковым и является. — Разденься, пожалуйста…— пытается попросить внятно, но голос осип, совсем не слушаясь, а желания увидеть Чона голым несносное. Тот на такую просьбу ухмыляется, не размыкая губ и отрывается от ног Мина. Становясь на землю, Хосок в секунду стягивает с торса через голову футболку цвета хаки, отбрасывая её с такой силой, что та приземляется на кресло-качалку в другой стороне террасы. На очереди почти новые бежевые карго, но сначала с ног слетают кроссовки в темных оттенках. Последними на пол падают чёрные боксеры, а с уст слетает блаженный вздох. Юнги давится слюнями, постанывая, когда ему открывается вид на действительно хороший член. Единственное, что остается на Чоне, так это дорогущие Vacheron Constantin на левом запястье и это до чёртиков сексуально. Часы так сильно ему подходят, Юнги заметил это ещё в их первую встречу. Не пестрят камнями, яркими цветами, золотом или серебром, но просто идеально завершают его образ богатого и статного мужчины. И несомненно подходят под глянцевый Бугатти. Хосок вновь нависает над омегой, заглядывая тому в омуты, прикрытые длинными ресницами. Ведёт по щеке, целует нос, глаза, лоб нежно, поцелуями- фантомами, пока пальцы левой руки оглаживают дырочку, медленно приникая средним внутрь. Тело дёргается, а Юнги сжимает кисть у своего лица, жмурясь от новых ощущений. Конечно, он знает, что такое секс и за свои девятнадцать лет посмотрел целую кипу порнофильмов, но когда всё наяву, ощущается совсем по-другому. В сто крат лучше. Возбуждение зашкаливает, достигает точки своего предела, а узел внизу живота приятно тянет. Мужчина снова вовлекает блондина в поцелуй, начиная двигать рукой, постепенно ускоряя темп. — Можно ещё один, — в перерывах между сладкими тихими стонами заверяет Мин, дыша так сбито и рвано, будто пробежал целый марафон, одержав победу. Хосок утыкается в железу, выделяющую запах и вдыхает свою панацею полной грудью. Аромат дождя смешивается с кровью, оседает в лёгких порошком измельчённой тяги к этому человеку. Сердце разорвалось на куски при виде беззащитного мальчишки, в глазах которого застыли холодные слёзы и обида на мир. Но сейчас оно собирается по частицам, ощущая омегу рядом, ощущая омегу внутри себя. Ощущая его имя, выгравированное на себе. Альфа трахает Юнги пальцами, разводя их внутри на манер ножниц, чтобы получше растянуть. Тот мечется и выпускает из груди громкие крики-стоны, закатывая глаза, когда брюнет случайно дотрагивается до самой чувствительной точки. Помучав младшего ещё пару минут, Хосок вытаскивает пальцы, заставляя Мина нахмурится из-за неприятной пустоты внутри, и закинув худые ножки себе на поясницу, приставляет головку ко входу. Надавливает совсем немного, но не входит, дразнит. — Ты готов, зайка? — спрашивает, чтобы быть до конца уверянным в своих действиях. В качестве ответа Юнги просто часто-часто кивает и закусывает опухшую губу в предвкушении. Альфа делает первый толчок, пропуская низкий хриплый стон из-за внезапной узости, а для Юнги начинается обратный отсчёт. Пять. Хосок начинает совершать прерывистые толчки, занимая рот Мина своими губами, держа руки младшего по бокам от его головы. Четыре. Чон спускается устами к набухшей бусинке соска, вбирая ту в рот, посасывая и проводя по ней острым языком. Три. Альфа начинает вбиваться быстрее, вжимая омегу под собой в кожаный диван. Член каждый раз попадает прямо по простате, почти сразу найдя её. Юнги стонет, срывая голос, как самая последняя шлюха, что отрабатывает свои пятьдесят баксов, но они совершенно не наигранные. Самые настоящие, ласкающие проколотые уши старшего, словно дорогой шелк кожу. Два. Брюнет дышит громко и сипло прямо в розовое ушко, опаляя его жаром. Спускается рукой к талии, оглаживая большим пальцем внушительный рубец на боку, которого Юнги так стесняется, но для Чона каждый миллиметр миновой души и тела — это произведение искусства, лучшее творение Всевышнего. Следом он спускается ещё ниже, вбирая в кулак аккуратный член омеги, проводя рукой от основания до головки почти в такт собственным толчкам. Глаза омеги закатываются настолько, что кажется, сейчас он увидит внутренности черепной коробки. Один. Мужчина шепчет, втягивая слюну: — Мой любимый, маленький мой, как же я тебя люблю, — жмурясь, проговаривает, чем выбивает у Юнги весь воздух. Он отвечает, что тоже любит безмерно, но получается не совсем понятно. Слёзы брызжут из лисьих глаз, а их хозяин утягивает альфу в мокрый скомканный поцелуй, кончая себе на живот, приглушая оглушительный визг ртом старшего. Чон хмурит брови, чувствуя, что и его кульминация совсем близка, поэтому выходит из обмякшего тела и, проведя пару раз по стволу рукой, заляпывает диван обильным количеством густой спермы. — Мышонок, надо пойти в дом, — убаюкивающим голосом произносит Чон, улыбаясь и убирая волосы с мокрого личика омеги. Хосок натягивает как есть на грязное тело трусы и штаны и собирает оставшийся вещи в кучу, отправляя их покоиться к своей футболке. Осторожно подняв обнаженного и почти засыпающего омегу на руки, он отнёс свое сокровище в гостиную на первом этаже, чтобы не мучать его долго, ложа мальчика на кровать. Достав из соседнего кресла плед, Чон укрыл им совсем крошечного в такой позе Юнги и поцеловал котёнка в лоб. В первый день он знал, что не отпустит, а сейчас готов поклясться перед Богом, что будет делать этого омегу самым счастливым целую вечность.