Идиот

      Небольшое поместье в четыре-пять комнат и два этажа располагалось всего в нескольких метрах от канала реки, на ней уже тонким слоем образовывалась корочка первого хрупкого льда. В тёмное время суток по улице проходили люди всякого рода, сословия и профессий, возраста и внешности. В ленивой толпе могла пробежать девчонка в пальто или мальчишка, держащий в своих ручках свежий хлеб. Мужики бубнили о насущных семейных проблемах, молодые, окрыленные порывами счастья, танцевали около масляных фонарей, рабочие спешили домой отогреться и вкусно поесть. На противоположной стороне из окна кухни виднелся великанских размеров Андреевский собор, куда они ходили с Флегом каждое воскресенье и молились. По бокам — жилые дома голубоватого, розового и песочного цвета с резными окнами и античными скульптурками с головой Горгоны и льва, густые тучи,музеи, фонари и маленькие очертания людей. Это был типичный колорит города, однообразный, скучный, но по-своему притягательный. Порой можно было сесть у окна и наблюдать за людьми: кто куда идет, почему спешит, о чем они думают, сидя на лавочке почти час. Можно попытаться додумать свои теории о спешке к жене, думах о смысле жизни, о встрече с другом или другим важным лицом и погрузиться далеко-далеко, где мысли обретают больший вес и силу.       Господин Блэк заканчивал мыть посуду и ждал своего супруга с работы. На небольшом лотке стояли большие обеденные тарелки, у одной был отколот краешек, новые фарфоровые чашки, серебряные ложечки с выгравированными донцами, вилки и вилочки, лимонница с нехитрым узором из позолоченных барашков. Аантресоли были вымыты до блеска, ручки с мраморной отделкой, вставные стекла. Напротив окна над раковиной стояли стулья, покрытые лаком, большой стол, а на нем скатерть из белого шёлка, ваза с дорогими искусственными цветами, плотненькие салфетки. Никакой более лепнины или тряпок не было, на двери в кухню висел колокольчик. Рядом была их опочивальня, затем гостиная, где они проводили время за карточной игрой или послеобеденный сном, на втором этаже — ванная и кабинет Господина Блэка. Супруг работает в учреждении за несколько сотен метров от дома, в отличии от него. Он пишет небольшие рассказы, стихотворения, оды. Господин черпает вдохновения от своего спутника, и, хоть они не так популярны, как Пушкин или Гоголь, есть те, кто с упоением его читает и восхищается. А Флег работал в учреждении и зарабатывал больше, чем муж. Должность — преподаватель математики и физики в университете, довольно солидная и почётная. Два противоположных полюса — поэт и учёный. Первый был натурой тонкой, чувственной, осмелюсь сказать, романтиком. Он мог часами сочинять великие поэмы, отдавать им всю душу и время, не замечая, что сутки сменить уж как два раза, впадать в ярость, горе и безудержную радость, когда ловил себя на приятной для слуха рифме. Щеголеватый вид: выглаженная рубашка, брюки, блестящие носики обуви, безупречно изготовленный цилиндр с красной лентой. Его манера речи так приятна на слух, а когда заговорит на другом языке, то уже нельзя не соблазниться слушать этот голос бесконечно. Прямолинеен в своих мыслях, неуступчив в спорах, любит, когда всё работает подобно часам, что было полной противоположностью для его мужа, который мог позволить себе где-то промолчать.       "Уже девять бьёт, а его всё нет. Должен был прийти уже как час назад. " — думал он, наливая себе сладкого компота, — "Учит он, видите ли. Что там учить: все дома квадратные, а Вселенную создал наш Господь Бог! А им всё мало, всё законы открывают, делают какие-то штуки на благо обществу. Да бесполезно это все! В хозяйстве толку нет, компоту сладкого не сваришь да хлеба не испечешь! Тьфу, кислый какой! А рубашечки, а кофточки, а перчатки как мне выбрать, обратиться к господину Ньютону и спросить: как будет сидеть на пальцах шёлк, и начнет высчитывать, да так, что у меня дети появятся. Нет, всё это брехня и только. Он сидит за книжками день и ночь, я говорю: Флег, ну поешь суп, возьми булочку, а он: я и так сыт. На формулах далеко не уедешь, а здоровье так портится! Пошли недавно в дорогой бутик прикупить одежды, начали мерять, а на нём, как на вешалке все, он как ёжик — ни головы ни ножек! Щеки пропали, весь осунулся с этой треклятой наукой. Так ведь и семья распадётся, скажут ведь, что не кормят его, плохо дома содержат, скажут бросить и уйти к той, что вкусно готовит. А я ведь вкусно готовлю; и супы, и каши, и десерты, и мясо, и птица, и даже выпить, гости дурно не говорят, а супруг выглядит как скелет. И всё как затворник, затворник…а я? Он же за меня замуж вышел, а не за книжки эти! Я ведь тоже хочу любви, такой пылкой и грешной, что каждый раз в церкви у святого отца раскаиваюсь. Порой прихожу к нему, обнимаю за плечи и пытаюсь вытянуть его из-за стола, а я голышом, только в накидке алой. Такое богохульство обнажаться перед мужем, а что делать, когда он только читает, а на меня внимания не обращает? А он бубнит что-то своё и как заведенный отворачивается. Как придёт, всё выскажу, пусть послушает, может акстится наконец-то. Как переступит порог, так и посыпится на него, как снег на голову, вот и будет сидеть, как старуха у разбитого корыта. А я даже сначала его не прощу, пусть помучается. И с утра не будет его любимых щей и свежей сдобы на столе, а одежка вся мятая будет! Что я ему, служанка? Буду я еще бегать перед ним, пускай мне и в радость постирать ему и на стол накрыть, сам всё будет делать! Явился, мой ненаглядный"       Громко отворилась дверь, и в дом прошел молодой мужчина лет двадцати восьми. Его обычно каштановые волосы, которые были безупречно уложены утром, совсем растрепались под ночь и торчали из всех сторон как у чумазого ребенка. Молоденькие лицо, как у подростка, только с малой щетиной на подбородке и висках, было красным, будто от ожога, серые с прозрачной синевой глаза опухли и тихонько смыкались с жжением от хмеля. Серый пиджак испачкан в чём-то липком, пятно красовалось на кармане и лужицами переходило к краю одежды. Мятая рубашка, запыленные края брюк, носы ботинок, подошва с комками грязи по краям. Молодой, воспитанный учитель явился домой.       Флег рухнул на мягкий пуфик, кинул портфель в ноги, запрокинул голову и приготовился заснуть. Блэк сидел на кухне, сложив руки и закинув одну ногу на другую.       — Ну, говори, где был, — выдохнул он, запрокинув голову. Ответа не последовало, — Чего молчишь, язык проглотил?       — Пил! — он выкрикнул так, как будто был при смерти и пытался сказать прощальную речь.       — Что пил? — спросил он, закатывая рукава рубашки и поднимаясь из-за стола.       — Не иди сода, любимый! — Флег попытался отвернуться на дрожащих руках в угол, — я пьян!       — Вижу, что пьян. Дай на тебя посмотреть такого красивого! — взяв его за руки, он выволок тело на кухню. Абсолютно грязно и бесстыдно выглядела эта сцена, когда тот переваливался с бока на бок и держался за ногу супруга, втираясь мокрой от слюней щекой. Блэк смотрел, как пьяный бормотал "любимый, любимый! ", и плакал громко, как девчонка. Так похабно всё это, этот муж, эти страдания и отсутствие простого счастья. Точечные, идеальные черты серого лица исказились в боли и истерике. Он опустился перед ним и начал бить по щекам, лбу, крича и проклиная всё на свете.       — Ты пил! Посмотри на себя! В кого ты превратился? Всё ты виноват! Ты меня забыл, негодяй, даже пожрать дома со своими книжками не можешь! Всю душу мне прогрыз!       — Бей, любимый, я всю стерплю, любимый, бей, любимый, бей…       — Обо мне ты подумал? Муж ждёт тебя, родного, с работы, локти грызёт! А ты!       — Мне так стыдно, любимый! Стыдно!...       — Замолчи! Не знаешь ты стыда! Оставил меня одного, кроме работы ничего ни видишь!       — Денег у нас полно, любимый!...       — Да что деньги! Что! Проку нет от них! Вот до чего ты докатился! До пьянства! — кричал он между побоями, — а я любви хочу! Любви! Любви! Будь проклят ты! Проклята твоя наука треклятая! Проклят тот день, когда туда устроился! Идиот!       Один избивал другого ещё несколько минут, Флег тихо шептал" прости, любимый". Только когда лицо его обезобразилось кровью, тот остановился. Медленно левый глаз, уже опухший от кулака, открылся и взглянул на своего супруга, всего в слезах. Блэк опешил и побежал к раковине, беря тряпку и вымачивя в холодной воде.       — Господи, что я наделал? Господи, я избил его… Избил супруга! Я позволил гневу управлять мной! Господи, я всю свою боль на тебя вылил, родненький мой, — Блэк упал на колени и трясущимися руками, со слезами, умывал изуродованное лицо, — поставил свою нужду выше твоей! В аду мне гореть надо, Родной мой! Прости, прости меня, Флег, прости, любимый, идиота! Проклинай меня, распни, я это заслужил, милый мой! Я же об тебя как об коврик ноги вытер, в ты молчишь и прощения просишь! Господи, прости мою душу грешную! Глазик твой левый так опух из-за меня… Не до моих капризов сейчас! Как сейчас можно думать об обедах и мягкой постели?       А тот молчал, не смея прерывать раскаяние мужа. Он только обнял его и уложил голову на грудь.       — Ты меня прости, любимый, — прохрипел он, — ты моё горе, ты и лекарство моё, и наказание моё, и наслаждение моё. И нет мне большей радости чем быть наказанным от руки родной…       — Ты чего такое лепечешь? Пьяненький валяешься на полу, совсем с ума сошел? — с усмешкой на тонких губах он вытирает слезы.       — А ты слушай…       Добравшись до постели, они упали под одеяло, совсем не раздеваясь. И каждый ощутил то самое счастье, потерянное много лет назад.