пёс артемиды

бишамон сидит у туалетного столика (как на троне). белый шум в голове заменяет ей привычную традиционную японскую мелодию. в комнате слишком тихо — хочется кричать, хочется услышать хотя бы эхо. тихий стук в дверь. от неожиданности она неловко попадает себе кисточкой с тушью в глаз — больно. морщится. на стук бишамонтен даже не оборачивается — это и не нужно, казума всегда заходит после третьего. второй стук в дверь. можно ответить «заходи». можно хотя бы поинтересоваться «кто там», но кроме казумы в доме никого больше не осталось. можно сказать «иди прочь», но тогда ведь и он уйдёт. по сути можно даже спрятаться на балконе — убежать от осуждающего холодного взгляда через стёкла очков. но бишамон продолжает краситься, осторожно поправляя ватной палочкой неудачную стрелку. третий стук. дверь приоткрывается со скрипом. бишамон не оборачивается, она всё ещё разочарована. она всё ещё держит лицо. смотрит лишь через зеркало прямо казуме в глаза. и правда, осуждающий и холодный (она помнит — его руки на ощупь как чёртов снег в марте). ещё более неживой, чем обычно. — извиняюсь за беспокойство, госпожа «ты меня не беспокоишь» если он хочет, то может уйти — и больше никогда не возвращаться. — мы одни, казума — извиняюсь за беспокойство, госпожа «я тебе не госпожа» если хочет остаться — пусть остаётся, главное пусть больше никогда не называет её так. — казума! бишамон немного потряхивает от злости. она стучит кулаком по столику, в ответ на гнев небольшой карманный ножик легонько пересмеивает её. нервы напрягаются расстроенными струнами, и она даже почти всхлипывает от неприятного звука. точно сошла с ума. — это не шинки, — замечает казума. его голос срывается на хрипящий шёпот, и бишамон снова морщится. его голос ей никогда не нравился, пусть и звучал бесконечно в её голове вместо мыслей — но сейчас он был особенно ужасен. — верно, это не шинки о каком шинки вообще речь? «они все мертвы». за её спиной стоит последний, да и тот — уже не живой, уже не её. бишамон осторожно берёт нож в руки, подносит к лицу. казума в лезвии отражается более ненасыщенной копией. казума в сердце давится беспокойством — бишамон чувствует его отчаяние глубоко внутри. бишамон хочется вырвать-вырезать его оттуда, ампутировать, чтобы больше не болело. казума в памяти настолько живой, насколько это возможно. он подходит ближе и забирает ножик. бишамон не сопротивляется — у неё таких штук десять по всем покоям в секретных местах, где казума точно не стал бы искать из-за своей природной вежливости. казума слишком человек. вежливость его погубила. не его, а то, что было им раньше. его чёрный классический ремень впивается в худые-тонкие-острые тазовые кости. у казумы телосложение мертвеца. в отражении его глаз бишамонтен видит всю его судьбу. добродетельный, благородный, наивный, любящий — трагически сгорающий от любви. — перестань калечить себя, — говорит, складывает нож и прячет его во внутренний карман пиджака. бишамон лишь беспокойно выдыхает в ответ. — мне очень-очень больно она хочет ответить «перестань грешить каждый раз, когда думаешь обо мне», но сдерживается. пусть не перестаёт. она потерпит. казума ведь слепой — он видел меньше, чем она. казума мёртвый — он чувствует меньше, чем она. а бишамон — живая. живее, чем кто либо. у неё тёплые руки, у неё в сердце — костёр сомнений, оно бьётся падающим камнем воробьём в груди, а под волосами на плече темнеет галактикой пятнышко скверны — лучший прощальный подарок от казумы. — мне тоже, — она собирает волосы в хвост, оголяя для осуждающего и холодного взгляда невзначай свои плечи и руки. все в глубоких, параллельно идеальных шрамах. она готова поспорить: казума, наверное, посчитал их и быстро всё понял: шрамы — по количеству умерших шинки. казума внимательный: замечает скверну — отворачивается, задерживает дыхание. грешит настойчивее. — ты без меня развалишься, виина бишамон смеётся нежно-нежно, проводя тонкими пальцами по руке. казума смотрит, не моргая, на то, как скверна медленно увеличивается в размере. казума всё-таки такой до боли предсказуемый человек. — с тобой я тоже разваливаюсь потихоньку, видишь? казума протягивает руку и дотрагивается до её плеча. прикосновение обжигает, отдаётся болью по всему телу, и бишамон бездумно царапает себя ногтями по незажившим порезам. они никогда не заживут. — виина! он всё-таки хватает её за руку, отчаянно сжимая слишком болезненно. бишамон всё ещё трясёт, а в уголках глаз расплывается от слёз свежая тушь. — виина, — повторяет и целует обратную сторону ладони, почти что боголепно. казума человек, но он уподобился самой богине. — кто причинил тебе столько боли? «ты» «ябоку» «я сама» «нет, всё же ты» она смотрит на него безразлично, и скверна на плече стремительно потухает (как и огонь в её сердце) — но она никогда не исчезнет полностью. ощущается иголкой, уже ставшей частью её плоти, будто проколотое ухо, место для её верного казумы. она не знает, что ответить. солжёт — заметит, скажет правду — заплачет от боли. выдаст себя фальшивой улыбкой и сжатыми кулаками. казума за неё — убьёт. казума для неё — умрёт. казума из-за неё обернётся артемидовской собакой и прогрызёт глотку любому, кто причинит его богине вред. казума фанатичный, яростный, но до отвращения лицемерный — она чувствует каждую его мысль всеми своими органами. казума всё ещё человек. — это неважно, — не врёт, но и не признаётся. мысль убежать на балкон кажется всё более привлекательной. она бы даже спрыгнула — был бы результат. казума накрывает её плечи своим пиджаком, и бишамон снова давится собственным беспокойством. это не она, а казума разваливается без неё — буквально по кусочкам. без пиджака он выглядит непризренным бродягой, щенком, оставленным умирать от голода. бишамон не понимает, в какой момент допустила подобное. — почему ты так плохо выглядишь? казума смущается, встаёт полубоком — через рубашку почти просвечивают рёбра. неужели ябоку похоронит и его? неужели призраки прошлого пришли отобрать его у неё? — я, — он сглатывает, не в силах продолжать говорить. бишамон хочется извиняться, умолять, прижимать своего милого казуму к груди — дать столько тепла и света, сколько будет нужно — только чтобы он продолжил бороться ради неё. только чтобы воскрес. — я прошу прощения, моя госпожа — виина, — грубо перебивает бишамон, удивляясь тому, как на самом деле звучит её имя. абсолютно глупо. — виина, я… я видел его. я видел себя. я слышал, как умираю, я узнал, кем был. я пропадаю. я не могу дышать, винна. бишамон представляет чужие руки на шее казумы, пытающегося глотнуть хоть немного воздуха. она чувствует его смирение, его разрушительную любовь, и ровно на секунду ощущает себя совершенно одинокой. — как давно? — перед тем, как зайти она берёт его за руку (мартовский снег), она целует его впалые щёки с еле заметными веснушками, она оставляет невесомый поцелуй в уголке губ, а потом падает вместе с ним в буревестное воспоминание, вылизывая его рот. казума на вкус — сама смерть. он задыхается от боли и не может толком целоваться, но этого и не нужно. бишамон только что выстрелила себе в самое сердце — её органы изнутри медленно покрываются плесенью и гнилью. у неё остаётся около получаса — примерно за такое время казума должен окончательно рассыпаться на атомы в её руках. бишамон не обращает внимания на боль: она крепко держит его за плечи, пока казума из последних сил вставляет в неё одной рукой пальцы, а другой неловко гладит по спине. бишамонтен гниёт изнутри — стоит поистине ужасный трупный запах, и он становится с каждой секундой только сильнее. она истерически плачет, целуя казуме плечи. с каждым движением он становится медленее, и бишамон в один момент просто берёт казуму за руку и доводит сама всё до конца. когда она открывает глаза, казума в её объятиях уже бесконечно мёртв. бишамон достаёт из его пиджака свой нож, совершенно спокойно сползает на пол и делает ещё один порез на руке — самый глубокий, самый болезненный. она ошибалась — однажды его скверна исчезнет полностью. и тогда бишамон без него правда развалится.