Не убегай

В жизни Дилюка было много странных вещей, но вот застать лежащего на скамейке Кэйю в распахнутой рубашке с ножом в зубах и в болтающихся на одной ноге штанах из-за неснятого сапога было неожиданно. Ещё неожиданней было видеть чужое тело, склонившееся над ним с голой задницей. Последнее — определённо то, чего Дилюк никогда не хотел бы видеть. — Мастер Дилюк? — неожиданно человек, как вспомнил Дилюк, бывший заезжим искателем приключений и выпросивший у Крепуса приют на несколько вечеров на винокурне, но уезжающий уже завтра, отвлёкся от того, что бы он там не собирался сделать. Вероятно, лицо Рагнвиндра довольно красноречиво говорит, что он думает обо всём, что тут происходит. К тому же путешественник внезапно натыкается взглядом на пылающий Глаз Бога, тлеющий дверной косяк и мёртвенно бледнеет. С жёсткой ухмылкой на лице Кэйа воспользовался этой заминкой, чтобы с силой заехать дорогому гостю ногой по яйцам, одновременно отпихивая того от себя. Он нечеловечески выгибается и одним движением разрезает ножом в зубах ремень, которым его руки были привязаны к столбу. — Я клянусь, это всё недоразумение! — бормочет приключенец, застёгивая штаны и путаясь в ногах. — Я прошу прощения, господин Дилюк, уже ухожу. С побелевшим от ужаса лицом и, наконец, застёгнутыми штанами он буквально бежит с конюшен. Единственное, что спасает его от гнева Дилюка — шокированное состояние самого Дилюка и уставший Кэйа. Альберих молчит, и Дилюк также молчаливо разглядывает ссадины на запястьях и синяки на бёдрах. — Только не говори мне… — вдруг начинает Дилюк, осенённый внезапной догадкой. — Что наш натланский гость принял меня за одного из мальчиков из домов блаженства? — сурово заканчивает за него Альберих. — Угадал. Они оба вспоминают, как разомлевший от вина гость доверительным тоном рассказывал скучающему Дилюку про способы праздного досуга богатых натланских жителей, жадно поглядывая при этом на спорящего о чём-то повседневном Кэйю с Крепусом на другом конце комнаты. — Он подумал, что я как раз из тех мест, и если вы такие болваны, не разглядевшие настолько ценную игрушку, то он-то не упустит такую возможность, — слишком резко повествует Кэйа, запихивая вторую ногу в штанину. — Ты, кстати, только что спас человека от смерти, а вашу семью — от ненужных хлопот для объяснения, почему на территории вашего поместья был обнаружен труп с ножом в горле. — Кэйа… — Ладно, я бы хорошо спрятал, никто бы не нашёл. — Кэйа! — Дилюк видит, что он взвинчен, но так хорошо себя контролирует, что не знай Рагнвиндр его раньше, он бы ни за что не понял, что что-то с Альберихом не так. — Что? Вы всё-таки заботились обо мне. Было бы невежливо отплатить таким, к тому же теперь Крепус может предъявлять любые требования, и ваш гость не сможет отказать, потому что был напуган твоей хмурой миной и наверняка уверен, что ты будешь его этим шантажировать или сдашь в Ордо. Дилюк слушает молча, давая выговориться хоть как-то, но, видимо, не особо это и помогло. Ну да, о чём это он? Вытянуть из Кэйи что-то о самом себе было сложнее, чем получить Глаз Бога. Мимолётно Дилюк разглядывает покрасневшие запястья со слегка содранной кожей и думает о том, как это неприятно: недостаточно сильно для того, чтобы пошла кровь, и потом образовались раздражающие, но в общем-то не чувствующиеся корочки. Нет, именно то самое неприятное, когда снимается лёгкий слой кожи и щипать начинает от любого прикосновения просто до слёз. Как… как этому ублюдку вообще удалось провернуть с Альберихом что-то подобное? Все попытки Рагнвиндра застать Кэйю врасплох или заставить что-то сделать никогда не удавались. Что же такое должен был сделать или сказать натланский извращенец, чтобы ему удалось привязать Альбериха к столбу? — Ты в порядке? — спрашивает Дилюк то, что должен был спросить с самого начала. — Я? Конечно. Почему бы мне не быть в порядке? — Кэйа иронично оглядывает его, срываясь на нервный смех, и психует, когда третий раз неправильно застёгивает рубашку. — Тебя пытались изнасиловать, — Дилюк садится рядом на скамейку, чтобы не нависать так сильно, и в груди поднимается злость, когда Кэйа рефлекторно отодвигается. — У него не получилось бы. Это правда. Дилюк знает, что это правда, по горящему глазу Кэйи и его жестокому, но довольному взгляду победителя, мелькнувшему, когда Рагнвиндр только появился. Дилюк правда спас жизнь подонку. — Конечно, не получилось бы, — покладисто соглашается Дилюк. — Но это не отменяет факта, что ты не в порядке. — Я в порядке. — Нет. — Я в порядке, Дилюк, — он смотрит на него очень убедительно и улыбается, строя из себя невинную беззаботность. Дилюк тоже умеет убедительно смотреть, и он отлично натренирован в игре в гляделки с Кэйей. Можно сказать, у него иммунитет на любой взгляд Альбериха, причём любой продолжительности. Только сейчас у него было преимущество в виде душевного спокойствия. — Ладно, хорошо, — ломается Кэйа и устало ссутуливается. — Это было мерзко, отвратительно и паршиво. Особенно его гнилые пальцы. Почему они такие холодные? Но я рад, что не убил его. Было бы жаль пачкать руки в таком. Они сидят какое-то время, и Альберих вытаскивает примятую сигарету из кармана. Осторожно распрямляет её пальцами и с нарастающей злобой хлопает себя по карманам в поисках алхимической зажигалки. Ругается, когда не находит и удивлённо пялится на Дилюка, когда тот подносит к нему палец с небольшим огоньком на кончике. Но всё-таки закуривает. Кэйа приобрёл эту скверную привычку у Розарии, что давало Дилюку ещё больше поводов не любить её. Ладно, Кэйа никогда не злоупотреблял этим, чтобы нервировать Рагнвиндра запахом дыма, да и вообще… И пока Кэйа курит, нервно размазывая пепел по земле сапогом, Дилюк рассматривает его. Украдкой, ненавязчиво. В какой-то степени он понимает того мудака, ведь Кэйа действительно красивый. Не только потому что выглядел необычно, а потому, что весь его вид и манера держаться внушали всем вокруг, что он потрясающий. Возможно, Дилюк всё это себе надумал, но они всё ещё иногда подменяли работников в таверне, и Рагнвиндр прекрасно видел все взгляды, которые кидали на Альбериха — как женщины, так и мужчины; как люди их возраста, так и пугающе взрослые. Дилюк как загипнотизированный смотрит на сигарету, которую обхватывают губы, и в нём внезапно просыпается такое резкое и почти непреодолимое желание поцеловать, что ногу скручивает судорогой. Такое внезапное желание пугает его, и от этого оно становится ещё сильнее. Он хочет почувствовать вкус Кэйи, смешанный с горечью дыма; хочет зарыться в волосы, пропуская локоны сквозь пальцы; хочет обнять так, как не обнимают братьев и… Стоп. Он такой долбаный мудак. Его брата. Брата. Едва не изнасиловали только что, а всё, о чём Дилюк способен сейчас думать — как сделать почти то же самое. Отвратительно. Он отвратительный. Он так сильно старается не думать об этом, что наоборот думает всё больше: как Кэйа стонал бы под ним, как хорошо бы смотрелся его смуглый член в его светлой ладони, как приятно было бы проходиться руками по сильным мышцам, обычно скрытым под формой или расшитыми рубашками, и как было бы, если бы это он привязал Кэйю ремнём к кровати. Конечно, он спросил бы сначала, как Кэйе хочется и хочется ли вообще. Он бы нашёл тысячу способов подарить ему удовольствие и заставить плавится в своих руках, умоляя о… Нет-нет-нет. Нет! Нельзя! Это мерзко, Дилюк! Мерзко, неправильно и отвратительно! И Кэйа этого точно не заслуживает. Если он не перестанет об этом думать, это точно станет заметно. Он малодушно радуется тому, что Альберих слишком занят своими мыслями, чтобы заметить смущение Дилюка и его смешанные чувства. — Спасибо, — чуть хрипит Кэйа и откашливается. — Спасибо, что вмешался. — Я ничего не сделал. — Ты пришёл. Этого было достаточно, — твёрдо говорит Кэйа, кивает сам себе и топчет окурок. Кэйа странно передёргивается и лохматит волосы. И Дилюк застывает, когда слышит отражение собственных мыслей. — Мерзко, — кривит губы Кэйа и вскакивает со скамейки, выуживая откуда-то второй сапог. — Пойду искупаюсь. Бодро расправив плечи, Кэйа шагает с конюшен, не позаботившись натянуть второй сапог и просто закинув его себе за плечо. В любой другой день Дилюк недовольно пошёл бы за ним. Он бы несомненно напомнил Альбериху, что сейчас уже осень, пусть и самое начало, но уже не так тепло как летом, особенно в воде. Он бы обязательно увёл Кэйю в дом, разбаловал ванной и заботливо принёс бы успокаивающий чай или горячее молоко. Он бы пошёл и набил рожу той сволочи и спалил бы все его барахло к Бездне. Он бы позаботился. Он бы сделал всё, чтобы Кэйе было комфортно. Но сейчас он ощущал себя самым мерзким на свете, и идти, просто идти рядом, казалось Дилюку кощунством. Поэтому шаги Альбериха стихают, а Дилюк сидит в пустой конюшне, вцепившись в волосы и пытаясь игнорировать собственное возбуждение. А потом срывается, ненавидит себя, презирает себя, но грубо и быстро дрочит, представляя выгибающегося в ремнях Альбериха. Перед глазами мелькают смазанные картинки разного Кэйи: разрумянившегося с горящими глазами и кипящим в крови адреналином после драк, а после — их бесконечные спарринги, начинающиеся в рандомных местах, потому что кому-то из них захотелось побесить другого. И всё чаще Дилюк в последнее время начал обращать внимание на любой контакт кожи к коже, когда можно было прижаться всем телом, заломить руки, услышать болезненный, но стон, увидеть раскрасневшееся лицо, почувствовать тяжёлое дыхание, утонуть в расширившемся зрачке и ощутить биение сердца под своей ладонью. И хуже всего были те моменты, когда они переодевались вместе, когда можно было скользнуть взглядом по фигуре, чтобы собственные фантазии приобретали поразительную точность. А сейчас эта сцена, где всё такой же знакомый, но всё же уже не такой Кэйа выгибается на узкой скамейке, вспыхивает перед глазами так ярко, что Дилюк кончает так оглушительно резко и сильно, что в ушах звенит ещё несколько минут, и всё это время в голове стучит какой же он отвратительный. Ему стыдно просто до тошноты. Он такой мерзкий. Отвратительный. Гадкий. На винокурню Дилюк возвращается, когда солнце кидало последние лучики на вечернее небо, и парень с холодом в сердце узнает, что Кэйа так и не вернулся. Он всё равно обходит всё поместье, надеясь найти влезшего, например, через окно Альбериха где-нибудь в кресле среди горы подушек, насупившегося и злого. Но его нет нигде. Дилюк даже на чердак залез. Это, конечно, были крайние меры, но всё-таки. И он бы кинулся искать на улице, если бы одна единственная мысль не пробила его так сильно, заставляя покрыться испариной, а сердце бешено не застучало в груди: Кэйа вернулся на конюшни за чем-нибудь, увидел Дилюка с его слабостью и сумел сложить дважды два, чтобы понять, почему Дилюк это делал. Стыд, горечь и ненависть, немного подутихшие в беспокойстве о Кэйе, разгораются с новой силой, заставляя всё внутри кипеть в до боли сжавшемся сердце, а руки — мёрзнуть до дрожи в пальцах. Новый приступ паники накрывает его, когда он понимает: даже если Альберих не узнал, ему нельзя признаваться в этом. У него не было никаких секретов от Кэйи раньше. Он всегда всецело ему доверял, и это стало первой его тайной от него. Из-за самой её сути Кэйе никогда нельзя узнать её — это то, что Дилюк должен унести с собой в могилу. Но проблема заключалась в том, что Дилюк никогда не умел врать Альбериху. И если Кэйа видел, что Дилюк чем-то обеспокоен, он всегда докапывался до причины, и они вместе решали проблему. Кэйа всегда замечал его беспокойство; всегда видел, что что-то не так. И в этот раз увидит. А когда увидит, возненавидит так сильно, что единственный выбор, который останется Дилюку — оставить свой планер дома при походе на Утёс Звездолова. Вынести отвращение во взгляде Альбериха он не сможет. Кэйа обнаруживается сам, когда влезает в окно своей спальни, пока Дилюк в тяжёлых размышлениях сидит у него на кровати, варясь в своих переживаниях и утопая в ненависти. Они сталкиваются взглядами. Рагнвиндр чувствует, что его собственный взгляд просто сочится виной, и ничего сделать с этим он не может. — Кэйа? — Дилюк? Они спрашивают одновременно и одновременно замолкают, ожидая ответа. Альберих успевает влезть в окно, полностью захлопнуть ставни и поёжится от холода. — Что ты здесь делаешь? — интересуется Кэйа, слегка пошатываясь, и Дилюк чувствует запах вина и земли. Виноградники! Как он не додумался. — Тебя искал, — нелепо взмахивает руками Дилюк, и его взгляд вновь падает на ссадины на руках, а в голове тут же вспыхивает всё та же картина. Стыд взлетает новой волной, и он чувствует, как щёки начинает припекать, — раз ты нашёлся, то я, пожалуй, пойду! Я…пока! И он вылетает из комнаты, молясь, чтобы Альберих не пошёл за ним. Ему до жжения в груди страшно. И мерзко, когда ворочаясь посреди ночи, он вновь суёт руку в штаны, не в силах удержаться. Всю следующую неделю Дилюк избегает Кэйю всеми способами. Сначала это особо не бросалось в глаза — они оба были чертовски заняты в Ордо на занятиях, тренировках и в нескончаемых патрулях и учениях. Сил на что-то кроме как завалиться в кровать и отрубиться не хватает. Но они всё же состоят в одном отряде, потому не пересекаться друг с другом просто невозможно; не говорить друг с другом невозможно. И Дилюк делает лучшее, что может придумать на тот момент — не смотреть, не касаться, не говорить без крайней необходимости, не встречаться глазами, иначе Кэйа точно узнает, догадается, поймёт, чем заняты все мысли Дилюка даже во время бойни с хиличурлами. Дилюк уходит на обед в другую компанию, берёт дополнительные задания, лишь бы посидеть в библиотеке подольше, отказывается идти вместе домой, ссылаясь на срочный несуществующий вызов начальства, после чего он с колотящимся сердцем сидит в тёмных переулках и следит, чтобы Кэйа ушёл домой один. По утрам он просыпается раньше и реактивной торпедой уносится в орден на утренние тренировки, а по вечерам прокрадывается в комнату, когда свет в спальне Альбериха уже не горит. Ему невыносимо тяжело чувствовать эту пропасть, которую он пробил собственными руками, но это единственный способ не потерять Кэйю навсегда. Ведь если Кэйа отвернётся от него, это будет концом всего. Он потеряет не просто близкого человека, он потеряет огромную часть себя. Но вечно так продолжаться не может. Время идёт, растягиваясь на века и одновременно пролетая быстрее вспышки молнии, и Дилюк до ужаса боится приближающихся со скоростью света выходных. Всю ночь пятницы ему снятся ужасающие кошмары, в которых Кэйа смотрит на него разбитым взглядом ненависти, кричит на него и уходит, оставляя совсем одного. Утром субботы, проснувшись в ледяном поту, он вскакивает с кровати, судорожно собираясь и даже не приведя себя в порядок, спешно натягивает одежду. Скорее, скорее, скорее, лишь бы не столкнуться с Альберихом! Убежать, пока не стало слишком поздно! — Дилюк? — зевающий сонный Кэйа стоит снизу лестницы с бутербродом в руке. Смотрит чуть осмысленно, оглядывая сапоги, уличную одежду и сумку, — куда ты собрался? Всё внутри обрывается. Дилюк не может вынести этого взгляда. Всю эту неделю он так чертовски скучал по этому взгляду, который всегда был так заботлив по отношению к нему, что сердце падает, пробивая землю, чтобы взлететь обратно наверх и забиться обезумевшим хиличурлом с факелом в грудной клетке, разрывая душу на миллион частей. Приходится вспомнить, что он сделал, и какой отвратительный он есть на самом деле. Наверняка это отражается на его лице сейчас, учитывая, как в удивлении округлился глаз Кэйи, и, набросив на себя самый суровый вид, Дилюк слетает вниз по лестнице, едва не врезаясь в Альбериха, отскочившего в последний момент. — Не твое дело, — бурчит Дилюк, пытаясь не смотреть в лицо. — Дилюк! Стой! Но Дилюк уже хлопнул дверью и понёсся обезумевшим соколом вперёд мимо виноградников, дальше за границы винокурни, ещё дальше, теряясь в лесу на пути в Спрингвейл; бежать и чувствовать разрывающий огонь в горящих лёгких, где уже нет кислорода, заставлять ноги бежать дальше от мыслей о собственной ничтожности и порочности. Туда, где нет растерянного сонного Кэйи с залёгшими тенями под глазом и нехарактерной для него бледностью. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Ну почему он всё портит? Почему так получилось? Почему он не может перестать думать об этом? Почему, почему, почему?! Почему он такой? В какой-то момент он даже думает сходить в собор и покаяться Барбатосу, но мысли о том, что такие его переживания случайно вдруг дойдут до Архонта, с которым тесно связана его семья, заставляют передёрнуться в ужасе и поспешно отказаться от подобных мыслей. Дилюк бездумно шатается по округе весь день. Внезапная встреча с Альберихом спутала ему все планы, и он не взял с собой еды, зато в сумке завалялось немного денег, и он смог ко второй половине дня выплутать к Спрингвейлу и наконец поесть. Краем уха он слышит разговоры о погоде и близящемся вечернем шторме и понимает, что как бы он не хотел, а возвращаться придётся. Денег на ночлег у него нет, а спать на улице в дождь и бурю… Он, конечно, идиот, но не настолько. Путь обратно Дилюк пытается растянуть как можно дольше, но всё равно ускоряет шаг, когда на него падают первые капли дождя. В какой-то момент он начинает бежать, но останавливается, потому что и без того промок до нитки, и скорость шага вообще никак ни на что не повлияет. В задумчивости он несколько минут стоит у дверей винокурни, но, вспомнив утро, разворачивается и идёт в обход, чтобы влезть прямо в окна своей спальни, избегая сочувственных взглядов и неизбежного шума, который поднимется, стоит горничным увидеть его насквозь промокшего и грязного. Первые секунды, пока он стягивает с себя мокрую одежду и отогревается Пиро, он рад. Наконец-то ему тепло и сухо. Ровно до того момента, как в темноте комнаты он не замечает скрюченный комок у себя на кровати, где во вспышке молнии за доли секунд угадывается Кэйа. Дилюк замирает испуганным зверьком совершенно растерянно и не понимает, что ему делать. Выйти и лечь спать в комнатах на диване? Его точно найдут горничные или отец, или всё тот же Кэйа. Назад на улицу он точно не пойдет — пока он лез по карнизу, его чуть не унесло шквалистым ветром. Выйти сейчас — чистое безумие. И что же ему делать? — Почему ты избегаешь меня? Дилюк вздрагивает. Он так увяз в своих мыслях, что совершенно перестал обращать внимание на происходящее и на проснувшегося и севшего на кровать Альбериха в том числе. Дилюк не может шевельнуться под уставшим и обеспокоенным взглядом. Он лишь отшатывается, врезаясь бёдрами в письменный стол, тогда как Кэйа поднимается и подходит чуть ближе. На слишком бурную реакцию Рагнвиндра Кэйа испуганно замирает, а потом его плечи поникают, и он делает шаг назад. — Это из-за того случая на конюшнях, да? Нет. Нет. Пожалуйста, нет! Он не мог догадаться. Он… пожалуйста, только не это! Он не вынесет. Архонты. Кэйа внимательно на него смотрит и, поняв по его реакции, что угадал, словно потухает ещё больше. Ну вот. Доволен, Рагнвиндр? Посмотри, до чего ты его довел! Последний раз он выглядел таким поникшим, когда умерла черепашка Дилюка, и тот обвинил Альбериха в этом, потерявшись в бессилии и детском отчаянии. Счастлив, да? Ты уже отравляешь его жизнь. Будет лучше, если вы вообще перестанете видеться. Им обоим будет лучше. Кэйа не заслуживает такого отношения к себе, он слишком хорош для такого мерзкого Дилюка. Кэйа расценивает молчание по-своему, начинает нервничать ещё больше и в конце концов выпаливает: — Дилюк, ничего не было! Правда! — он дёргается подойти ближе, но обрывает себя, оставаясь на месте, — я клянусь, никто никогда не узнает! Он не успел, я… пожалуйста, Дилюк! Я не опозорил вас, правда, поверь мне, я… — Что? — опешивает Дилюк чересчур резко, и Кэйа вздрагивает, — что ты сказал? — Ничего не было! — Альберих выставляет руки в защитном жесте, когда Рагнвиндр делает несколько шагов вперёд, — пожалуйста, Дилюк! Я не…не такой! Рагнвиндр замирает, словно его ошпарили кипятком. Не такой? Это какой? Не смотрящий на своего брата, пусть и приёмного, явно с небратскими мыслями? Не такой грязный и мерзкий? Не такой омерзительный, чтобы дрочить на то, как кого-то едва не изнасиловали? — Дилюк… — Я такой, — опустив голову шепчет Рагнвиндр, резко стирая горячую слезу, почему-то покатившуюся по щеке. — Что? — за грохотом дождя вообще ничего не слышно. — Я такой! — взрывается Дилюк и подлетает, хватая его за воротник рубашки. Слишком удивленный и слишком доверяющий Кэйа не делает ничего, чтобы защититься, и Дилюк совершенно беспрепятственно почти кричит ему в лицо, — я такой! Я не могу! Перестать! Думать! Об этом! — Прости! — со смятением в глазах шепчет Кэйа и кладёт руки на пылающие щеки Дилюка, пытаясь успокоить, — прости! Этого больше не… — Ты не понял меня, Кэйа, — вдруг с обречённым спокойствием роняет Дилюк, умирая от тёплых ладоней на своём лице. Что ж, если это последнее прикосновение, которое он получит, то это не так уж и плохо. Дилюк набирает в грудь так много воздуха, словно собирается закричать, но всё, что у него вырывается — это сиплый надрывный шёпот, — я не могу перестать думать о тебе. Ты мне нравишься. Ну всё. Это конец. Нет. Не конец. Если сгорать, то сгорать до конца. Чтобы не пришлось объяснять, если они опять не поймут друг друга. Дилюк крепко жмурится и делает то, что ему так хотелось уже очень давно: прижимается полыхающими губами к прохладным, зарывается пальцами в синие мягкие волосы и хочет умереть прямо в это мгновение. Он готов. Смерть в самый счастливый и самый горький момент его жизни — это будет справедливо. К чему он совершенно не готов, так это к облегчённому вздоху, перешедшему в смешок, и к расплывшимся в улыбке губам. Он задыхается от возмущения, шокированный такой реакцией, а когда ему отвечают, спуская одну руку на талию, задыхается почти буквально, потому что вспоминает, что так и не переоделся, и весь этот разрывающий душу разговор провёл в белье. Дилюк моментально вспыхивает, волчком выкручивается из рук Кэйи и мгновенно заматывается в плед, лежащий на кровати, по самый нос, смущённо выглядывая на откровенно веселящегося Кэйю. — Что смешного? — бурчит алеющий Дилюк, пиная в голень ногой. — Я думал, — всхлипывает Кэйа между приступами смеха, — я думал, ты ненавидишь меня! — Прямо сейчас ненавижу! — начинает закипать Дилюк, а потом вдруг останавливается в своей злости, внезапно осененный безумной догадкой, — так ты тоже? Я тоже тебе?.. — Ага, — утирает рукавом рубашки выступившие слёзы Кэйа, — уже два года как, спасибо, что заметил. — Почему ты не сказал? Дилюк ошарашено садится на кровать. Весь его мир только что перевернулся с ног на голову жестоко и бесповоротно. Он утягивает едва успокоившегося Альбериха упасть рядом, и тот действительно падает, раскинув руки в стороны. — Ну, во-первых, мы вроде как семья? — неуверенно говорит Кэйа. — Ты отказываешься даже фамилию нашу взять, — возмущённо фыркает Дилюк, — какое родство? — А во-вторых, — игнорирует Альберих старый аргумент, — ты был слишком занят своими любовными трепыханиями к Джинн. Дилюку не нужно поворачиваться к нему, чтобы знать, какое у него лицо: обиженное, уязвлённое и чуточку злое. — Я просто был вежливым! — Ага, конечно! Весь Мондштадт говорил о том, как славно, что двое наследников благородных кланов соединятся в любви! — Ты прекрасно знаешь, что было на самом деле! — Дилюк падает ему головой в живот, заставляя ойкнуть, а потом ойкает сам, когда получает в ответ пинок в бедро. — Как же, забудешь такое! Как тебя мастерски отшили посреди площади, а ты потом напился до блевотины. — Заткнись, а? Это больно, знаешь ли, получать отказы. — Да что ты говоришь, — серьёзным тоном пытается безуспешно съязвить Кэйа. Дилюк чуть хмурится, пытаясь вспомнить что-нибудь, но в голову ничего не приходит. Или он был действительно настолько слепым? В любом случае, они ведь сейчас…кто? Влюбленные? Это звучит слишком странно. Они вместе. И не ненавидят друг друга. И всё хорошо. И сердце больше не сжимается в стальных тисках ужаса. И всё просто чудесно и, чёрт, они поцеловались, и Дилюку так сильно хочется ещё, но Кэйа беспощаден в своем полёте мысли: — Так почему ты меня избегал? Внезапно осознал, какой я потрясающий, что просто не смог справиться с чувствами? — хохотнул Кэйа, приводя алые волосы в совершенный беспорядок, — Дилю-юк! Поговори со мной! — В каком-то смысле да, — ворчит Дилюк, заползая на кровать повыше, чтобы быть головами на одном уровне. — Что-то не похоже было на любовные страдания, — со знанием дела говорит Кэйа, отыскивая в складках пледа горящую ладонь, — так, подожди, это определённо было после конюшен… Дилюк ненавидел, когда Кэйа начинал играть в детектива. Во-первых, потому что у него получалось. Во-вторых, потому что обмануть его Дилюк был не в силах, и даже если он молчал как слайм, по его реакциями Кэйа всё равно обо всём догадывался. — Я просто был восхищён тобой, — краснея начинает сбивать с мысли Дилюк, — и не знал, что с этим делать. — С этим мы тоже разберёмся, — польщенно кивает головой Альберих и продолжает, — но конюшни? Это, судя по твоим словам, не ревность и не отвращение. Тогда что? Ты не пошёл за мной, когда я пытался утопиться в реке. Почему? Потому что был напуган ситуацией? Или был смущён? Ага! Смущён! Но тогда вопрос, почему? Подожди… Архонты. Он догадался. Дилюк крепко зажмуривается второй раз за вечер, лишь бы не видеть этого плещущегося довольства в зрачке-звёздочке, когда Кэйа приподнимается на локте. — …ты что, возбудился? — хитро спрашивает Альберих и убивает Дилюка окончательно, когда сверху садится тому на бедра и закутывает его руки в плед, делая из Рагнвиндра такую куколку. Подожди пару минут, и выскользнет бабочка, поджигая всё своими крыльями. Кэйа улыбается совершенно непростительно и лукаво смотрит. — И что тебе так понравилось? То, что я был связан? Или что кто-то мог сделать со мной всё, что хотел? Или ты хотел бы оказаться на его месте? — Альберих оценивающе смотрит на полыхающие щёки и хмыкает что-то там про себя, — так что тебе понравилось, а, Дилюк? — Кэйа! Перестань! — возмущённо пытается остановить эту атаку на собственную гордость и чувство достоинства Рагнвиндр. — Или может, тебе понравилось просто смотреть? — между бровей залегает мрачная складочка, — я слышал, что некоторым нравится смотреть, как их возлюбленных берёт кто-то другой. — Кэйа! — Нам придётся искать кого-то третьего? Ты знаешь кого-нибудь, кто был бы не против? — Кэйа!!! — Что? Это тоже нормально, если все участники не против, я читал! — Где ты?..почему я вообще не удивлён, что ты читал что-то подобное? — прикрывает глаза Дилюк и выпутывает руки из кокона одеяла. — Потому что… — Ты, — перебивает его Дилюк, аккуратно беря за руку, — мне понравился ты и только ты. Никаких третьих. Кэйа обрывает себя, резко захлопывая рот, и ухмыляется совершенно глупо. А потом совершенно счастливо улыбается, когда Дилюк роняет его на себя, захватывая в объятия и затапливая нежностью. Они так дьявольски вымотались этой эмоционально нестабильной неделей и особо сильными переживаниями сегодняшнего дня со своей взрывной кульминацией вечера, что обоих утягивает в сон, а успокоившаяся буря, оставившая после себя мерную монотонную дробь дождевых капель, усыпляет ещё сильнее. Дышать друг в друга, растворяясь в спустившемся на них счастье и умиротворении, так хорошо и приятно. — Дилюк? — сквозь сон прорывается Кэйа, утыкаясь холодным носом в шею, чем заставляет Дилюка поёжиться и сначала запустить Альбериха в свой кокон, а потом накрыть ещё и одеялом, позволив греть ледяные руки о себя. — М-мм? — Не бросай меня больше так, ничего не сказав, — на грани слышимости бормочет Альберих, прижимаясь ближе. — Никогда больше. Спи.