Hard Rock Hallelujah

It’s in the nature of fire

To burn everything to the ground

But I won’t be found

No I won’t ever retire

Too many deserving to die

They can’t brush aside cutterfly

Он лежит на крыше дома, чувствуя, как мягко греет спину пропитавшаяся за день солнечным теплом черепица, и смотрит в небо. Вторая справа звезда наглухо закрыта тучами. Тойе кажется, что это символично. Прощай та малая толика беззаботности, которую всё ещё хранила его жизнь. Да здравствует кресло начальника нахрен ему не сдавшейся компании, брак по договору с нахрен ему не сдавшейся девушкой и фиктивная семья. Тоже нахрен ему не сдавшаяся. Наверное, стоило остаться там. Забавно, что с каждым годом эта мысль посещает его всё чаще. Пальцы нащупывают перо, висящее на шнурке на шее. Привычно скользят подушечками по пушистым краям к плавно сужающемуся кончику. Иногда Тойя удивляется, как это за столько лет ни одна алая пушинка не выпала ещё от постоянных прикосновений. Волшебство, не иначе. – Волшебство, – проговаривает Тойя одними губами, и ему кажется, что перо шевелится. Фуюми и Нацуо были уже взрослы для сказок, зато Шото с удовольствием слушал рассказы старшего брата о волшебной стране Неверландии. О стране, моря которой бороздят пираты, а в тихих бухтах плещутся русалки. О стране, чьи леса населяют феи и эльфы. О стране, где облака мягкие, словно пуховое одеяло, где радуга льётся с неба и способна запачкать ладони брызгами красок, где стрекозы и бабочки, абсолютно не боясь, садятся на подставленный палец и расправляют удивительной красоты крылья. О стране, где на поляне в центре леса стоит старое дерево, хранящее один секрет. Тойя любил делиться этими историями. Ему нравилось ловить в глазах Шото интерес и искреннее любопытство, нравилось вместе с ним чертить мелками карту острова, отмечая – вот тут Русалочьи лагуны, где можно поплавать наперегонки с русалками, вот тут – Пещера людоеда, правда, людоеда здесь никто не видел уже много лет, но соваться сюда всё равно побаиваются, а там – земли индейцев, суровых, но справедливых, отличных воинов и умелых охотников, нравилось рассказывать о Потерявшихся мальчишках, живущих под корнями Дерева висельников – о неугомонном Денки, постоянно фонтанирующем энергией и не способном усидеть на месте, о насмешливом Ханте, его извечном друге и подельнике в различных проказах, о мрачном и замкнутом Токоями, предпочитающем темноту и одиночество, о серьёзном и удивительно заботливом Тенье, о всегда готовом прийти на выручку оптимисте Эйджиро и о воинственном, вспыльчивом Кацуки. Он рассказывал Шото очень о многом. Но никогда, даже в шутку, не говорил брату, что все эти истории – правда.

* * *

Ему было шестнадцать, когда он, устав от требований отца, искренне захотел сбежать от своей жизни. Куда угодно, с кем угодно, главное – сбежать. Тойя стоял тогда у окна в комнате, вцепившись в подоконник, и, глядя в небо, раз за разом повторял одно и тоже: «Хочу сбежать». «Сбежать». «Сбежать». «Пожалуйста». Он никогда не верил в сказки, что звёзды могут исполнять желания, но одна из звёзд на небе светила так ярко, что, казалось, согревала этим светом. Давала странную надежду, что, может, если повторить эти слова ещё десяток раз, то отец поднимется в комнату и скажет, что нет, не будет никакого брака по договору с дочерью их компаньона по бизнесу сразу после того, как ему исполнится двадцать один. Что вечно суровое выражение его лица смягчится, и он посмотрит на Тойю с той же кривоватой, но искренней и гордой улыбкой, как смотрел... когда-то. Что отец хотя бы на минуту перестанет быть главой крупнейшей компании страны и станет просто – папой, которым он был до того, как его дела и амбиции понеслись в гору. Отец не поднялся, и никто не поднялся, зато на подоконник внезапно опустилась чья-то тень. Тойя отпрянул, тень скользнула в комнату и попала в свет настольной лампы. – Ты хочешь сбежать? – мягко, тягуче произнесла тень. Тойя неуверенно кивнул, думая, что он не заметил, как уснул. У тени была загорелая кожа, подведённые чёрным глаза, сияющие золотом в полумраке, остроконечные ушки, прикрытые забавной шляпой с алым пером и – Тойя даже ущипнул себя за запястье, осознавая, что это всё же не галлюцинация, – хмурая беловолосая фея, сидящая на плече. – Тогда возьми меня за руку. Он колебался всего пару секунд. Да даже не колебался – просто не мог отвести взгляда от необычайно красивых золотых глаз, чувствуя, как начинает ускоряться сердцебиение. А потом медленно протянул руку раскрытой ладонью вверх, и незнакомец вложил в неё свои пальцы. Ощущение странной свободы сияющей искрой пронеслось по венам. – Полетели? – незнакомец широко улыбнулся, накрепко сплетая их пальцы, и Тойя невольно улыбнулся в ответ. – Полетели. Он не смог сдержать радостного смеха, когда, окружённый сияющим облаком волшебной пыльцы, действительно вылетел из окна навстречу той самой звезде.

* * *

Тойя вернулся из Неверландии три месяца спустя, уверенный, что устроил немыслимый переполох дома, и с облегчением обнаруживший, что на самом деле прошло всего несколько минут. Вернулся потому, что не мог больше выносить гложущих его мук совести и с каждым днём всё сильнее давящей ответственности. Вернулся, несмотря на то, что в Неверландии остался Кейго. Весёлый, озорной и беззаботный Кейго, подаривший ему свободу и неповторимую радость полёта. Кейго, летавший вместе с ним высоко в небе и показавший ему каждый уголок волшебной страны. Кейго, в которого Тойя влюбился через полчаса совместного полёта и которого полюбил всем сердцем ближе к концу своего пребывания в Неверландии. Парнишка, выглядящий от силы лет на двадцать, на деле рождённый не одно столетие назад, сбежал, как и Тойя, от своей жизни и отыскал новый дом в затерянной в облаках стране. И радушно привечал каждого такого же беглеца, даря ему настоящую семью. Он немыслимым образом сочетал в себе детскую непосредственность и взрослую мудрость, большую часть времени валяя дурака, но в серьёзные моменты максимально концентрируясь и продумывая каждый свой поступок. Кейго был уникальным. Только он, как ни старался, не смог заменить Тойе семью. Тойя скучал по отцу, почти стыдясь этого дурацкого чувства. Скучал по маме, запертой в клинике для душевнобольных с лицемерным названием «закрытый санаторий», и перед которой даже не успел извиниться перед тем, как сбежал сюда – он... много наговорил ей, доведённый отцом. Скучал по братьям и сестре – отчаянно и сильно, и ещё больше тревожился, теряясь в догадках, как мог поступить с ними отец, узнав, что старший сын и наследник, на которого он успел возложить свои надежды, исчез. Однажды он увидел, как отец бьёт Шото за плохие оценки, и решил, что лучше пусть тот отыгрывается только на нём. Кейго тогда почувствовал его тревогу первым. Потому и отпустил, даже долететь помог, зная, что после обратного перехода пыльца феи работает спустя рукава и вполне может потерять свои свойства прямо посреди полёта в сотнях футов над землёй. А, усадив Тойю на подоконник, с которого забрал три месяца (а так-то – секунды) назад, вложил ему в ладонь перо, которое вытащил из своей неизменной шляпы, накрыл сверху своей ладонью и, пресекая любые попытки что-то сказать, прижал палец к его губам. – Перо – это крылья. Крылья – это полёт, чистое небо и бесконечная свобода. Поэтому я хочу, чтобы оно было у тебя. Носи его с собой и обещай помнить, что жизнь – не только ответственность. Жить нужно для себя, а не ради кого-то. Тойя молча кивнул тогда, стискивая перо в кулаке. Кейго улыбнулся ему в последний раз и нырнул в темноту за окном. Коротко мигнула белым огоньком фея, устремляясь следом вверх, звезда в небе ослепительно вспыхнула на секунду и потускнела, превратившись в крошечную точку в глубокой синеве. Кейго вернулся в Неверландию. Тойе осталось три часа до первого – но не последнего – сожаления, что он не ушёл вслед за ним.

* * *

Тойя выныривает из воспоминаний, когда что-то яркое светит ему в глаза. Он моргает и садится, понимая, что пока он лежал и гладил перо, вспоминая Неверландию, тучи разошлись, и небо осветилось толстым серпом месяца и россыпью крупных звёзд. Тойя привычно находит из сотен ярких точек единственную важную для него. Вторая справа звезда дружелюбно подмигивает ему с тёмно-синего неба. Наверное, стоит всё-таки спуститься вниз, в комнату, и немного поспать – свадьба с дочерью отцовского компаньона, безусловно очаровательной девушкой, имени которой он, увы, не помнил, потому что видел её всего лишь раз в жизни, уже завтра, точнее, сегодня, и суматоху лучше пережить выспавшимся. Тойе плевать. Он снова ложится на крышу и подставляет лицо звёздному свету, чувствуя разливающуюся внутри пустоту. Кейго просил его жить, а он только что и смог, что существовать.

* * *

Свадьба восхитительно красива. Невеста светится от счастья, идя к алтарю, и Тойя даже верит почти, что это счастье не наигранно для родителей и всех присутствующих. Почти, потому что в глубине голубых глаз прячется горьковатая обречённость. Тойя помогает ей подняться по ступенькам, сжимая прохладную ладонь, и поворачивается к священнику. Одёргивает пиджак и улыбается – больше для Юми и Нацу, которые выглядят так, словно вот-вот сорвутся. Хорошо, что Шото сейчас в этой своей академии. Он точно бы всё здесь разнёс. «Всё в порядке», – говорит его улыбка. «Всё в порядке, я с этим справлюсь». «Это мой долг». То, что перо, спрятанное под белой рубашкой, на секунду словно режет заострившейся вдруг мягкой гранью, всё-таки просто игра фантазии. Гладко льётся вязь свадебной речи. Тойя стискивает зубы так, что ноет челюсть. Ему кажется, что каждое слово, срывающееся с губ священника, оплетает его стотонной цепью. Не двинешься больше никогда. Радость полёта останется лишь воспоминанием. – Согласен ли ты, Тодороки Тойя, взять в жёны... И цепи давят всё сильнее. Как... как тогда, когда пираты привязали его к якорю и сбросили с палубы корабля прямо в море. Кейго его подхватил даже до того, как ноги успели коснуться воды, и взмыл вверх, в небо, крепко сжимая в руках. Тойя вспоминает солёный ветер, трепавший волосы, и смех Кейго, звучавший в ушах. И собственный смех, вторивший ему, несмотря на то, что сердце всё ещё колотилось от ужаса. Он был тогда свободен, какой страх? – Тойя? – зовёт его невеста. Её имя он не сможет вспомнить сейчас даже под угрозой смертной казни. Тойя внезапно осознаёт, что священник умолк, и теперь все ждут лишь его ответа. Его «я согласен», которое навсегда перечеркнёт даже это жалкое подобие существования, в которое обратилась его жизнь. Дыхание перехватывает. Тойя тяжело втягивает ртом воздух, с силой проводя ладонью по груди, и ощущает под рубашкой что-то твёрдое. Перо. Почему перо вдруг такое твёрдое? Будто якорем повисшее на груди... «Носи его с собой и обещай помнить, что жизнь – не только ответственность. Жить нужно для себя, а не ради кого-то». Жить нужно для себя. – Тойя? – Я не могу. Слова срываются так просто. Тойя будто слышит звон лопнувших цепей. Он делает глубокий вдох и повторяет, громко, на весь зал: – Я не могу это сделать. Мне так жаль, но... это неправильно. Я отказываюсь. Я должен был сказать это раньше, не дотягивая до этого фарса со свадьбой, но... – Тойя косится в сторону брата и сестры, и радость и гордость на их лицах буквально кричит ему, что он на верном пути. – Но лучше поздно, чем никогда. Я не согласен. Последняя цепь лопается, когда его невеста – Котоко, звонко всплывает в голове её имя, – согласно наклоняет голову. Ему стыдно, и страшно, и неловко, и Тойя не представляет даже, какой скандал закатит отец, но ему кажется, что он сейчас взлетит над полом и без волшебной пыльцы.

* * *

На крышу дома он взбирается ещё до захода солнца. Собирался подождать до вечера, но сил выслушивать крики и угрозы отца не осталось совсем. Тойя снова ложится на тёплую черепицу и наблюдает, как алый диск солнца медленно скрывается за горизонтом. Когда последние оттенки красного тают в темноте, и на небе зажигаются звёзды, Тойя находит ту самую и, улыбаясь, произносит: – Я хочу сбежать. Очень хочу. Слышишь, Кейго? Забери меня на свободу. Мы заглянем к маме перед тем, как улететь отсюда навсегда. ...Тень, наблюдающая за ним с ветки растущего рядом дерева, улыбается.

* * *

— Ну конечно мы заберём его. Просто я хочу его помучить. Ну а что, я мучился столько лет, а он только позвал – и я уже тут? Несправедливо. Да, я в курсе, что сижу на этой ветке весь вечер. Да, я в курсе, что беззастенчиво пялюсь. Заткнись, Руми, и приготовь лучше побольше пыльцы, видишь, как он вымахал за эти годы?