Hard Rock Hallelujah

Father can you hear me cry?

My screams are silenced by the other

Now my body is not mine

I'm trapped inside a horror story

– Надеюсь, это не тот вариант, где всё вернётся на свои места только после того, как мы переспим? Гиран выдыхает дым краем рта и ухмыляется, затягивая молчание. Даби недовольно поджимает губы. Так странно видеть это очень знакомое, но всё равно чужое выражение на своём собственном лице. Ястреб осторожно прижимает ладонь к щеке. Горячая живая кожа, чуть тёплая мёртвая кожа и выпуклые металлические края скоб ощущаются вместе странным, нереальным немного контрастом. И ладонь ощущается щекой тоже странно – местами отчётливо, местами едва-едва. Как будто живой и мёртвый паззл, перемешанный чьей-то безжалостной рукой. На удивление точное описание Даби, если задуматься. Он ведёт пальцами ниже – туда, за пределы очерченной металлом границы, где кончается живая кожа, и ощущению прикосновения словно выкручивают яркость на минимум. Немного похоже на заморозку после похода к стоматологу, разве что он может двигать челюстью, да и язык не занемел. Кожа на ощупь грубая, шероховатая и странно тонкая – кажется, надави он сильнее, и она прорвётся насквозь, как пергаментная бумага. И почему-то не больно – даже там, где скобы врезались в живую кожу. Ястреб трогает, надавливает, осмелев, слегка тянет за скобу – где-то в глубине лишь немного тянет по нервам в ответ, немного-больно-почти-приятно, как в детстве, когда – да что за дурацкие стоматологические ассоциации лезут в голову! – расшатываешь языком уже едва держащийся зуб. Ястреб поспешно отдёргивает руку и сцепляет пальцы за спиной в замок, чтобы не провоцировало снова на сомнительные эксперименты. Ему немного неловко – и по-прежнему очень любопытно. Не то чтобы Ястреб не планировал коснуться как-нибудь Даби – хотя бы мимолётно, ненароком, – но он точно не мог представить, что коснуться ему придётся так. Он бросает быстрый взгляд на Даби – не заметил ли он его баловство? – но тот продолжает сверлить взглядом Гирана, сосредоточенно и с всё той же ухмылкой докуривающего сигарету. И лишь когда смятый фильтр летит наконец мимо пепельницы, Гиран стряхивает с рукава пиджака пепел и отвечает: – Нет. Даби изгибает бровь. Ястреб берёт себе на заметку потренироваться позже – когда это всё закончится – перед зеркалом. Может, такой же градус смешанной с презрением иронии он и не выдаст, тут явно видны годы практики, но всё равно это выражение идёт его лицу чрезвычайно. Какой-нибудь мелкий злодей обязательно впечатлится. – «Нет, ты надеешься не зря» или «нет, тебе придётся трахать собственное тело»? Ястреб давится вздохом. Гиран, не сдержавшись, хихикает. – Нет, трахать собственное тело тебе не придётся – к сожалению или к счастью, я уточнять у тебя не буду, поберегу свою нежную психику, а то ты так взволнован, что это подозрительно, – Даби сжимает челюсть, но ничего не отвечает. – Вы попали под банальнейшую причуду обмена телами, которая перестанет действовать сразу после полуночи. Даже не придётся ждать двадцать четыре часа, представляете, как вам повезло? Даби с Ястребом одновременно смотрят на часы. Электронное табло издевательски отображает без четверти шесть утра. – Невелика разница, – замечает Ястреб, невольно вздрагивая от звуков сорвавшегося у него с губ голоса. Низкий, грубоватый – помнится, как раз о таком голосе он мечтал время от времени, недолюбливая собственный, предательски сбивающийся в минуты волнения на высокое чириканье. Бойся своих желаний, Второй герой Ястреб. Гиран пожимает плечами. – Да мне как-то плевать. Ничем больше помочь не могу, – он зажигает новую сигарету и выдыхает дым в сторону двери, – так что проваливайте. И если всё же решите потрахаться, не забудьте про презервативы, а то с вашим везением и залететь недалеко. Даби застревает своими новообретёнными крыльями в дверном проёме, раздражённо дёргается и вываливается в коридор, едва не сломав косяк. Гиран хохочет так, что давится дымом и заходится в сиплом кашле. – Весёлый у вас предстоит день, – подмигивает он Ястребу, утирая выступившие от кашля и смеха слёзы. – Обхохочешься, – бормочет Ястреб, выходя следом.

* * *

Собраться они решают дома у Ястреба – светить свою квартиру Даби отказывается напрочь. Ястреб не возражает, лишь размышляет некоторое время, вести его в свою «официальную резиденцию», спонсированную комиссией и хорошо известную широкой публике благодаря многочисленным фотосессиям в стиле «Взгляд на быт героев изнутри!», или в неофициальную, купленную на заработанные самостоятельно деньги и тщательно оберегаемую от посторонних, и нехотя склоняется к последней – возле той его квартиры постоянно толпились то фанаты, то папарацци, то особо ретивые злодеи, не понявшие с первого раза, и оказаться в новостях с заголовком «Зачем герой привёл к себе домой злодея?» ему было совершенно ни к чему. И так сегодняшний день принесёт ему проблемы, он уверен. ...Квартира – просторный лофт на последнем этаже новенького небоскрёба – встречает его привычной тишиной. Ястреб кидает на вешалку пахнущий гарью тяжёлый плащ и идёт в гостиную, остро ощущая своё бессилие – обычно его перья уже летели бы в разные стороны, включая свет, телевизор, ноутбук и доставая из холодильника бутылку с пивом. А сейчас... сейчас как будто его лишили рук. И спине непривычно легко без тяжести крыльев. И в голове впервые на его памяти так восхитительно тихо. Краем глаза он ловит своё отражение, озирающееся по сторонам, несколько секунд недоумевает, с каких пор у той стены стоит зеркало, а потом до него доходит – никакое это не отражение, это он сам, точнее, Даби в его теле оглядывает просторную гостиную, привычно-непривычно морща нос. По коже бежит холодок – видеть себя вот так со стороны всё ещё самая странная вещь в его богатой на странности жизни. Скорей бы этот день закончился. Ястреб отворачивается. – Пива? – предлагает он, наклоняясь к холодильнику. – Давай, – раздаётся его собственный голос у него за спиной. Ястреб дёргает плечами и бедром захлопывает дверцу. – Надеюсь, не одного меня бросает в дрожь оттого, что мне приходится общаться вроде как с самим собой? – он протягивает запотевшую бутылку Даби, пытавшемуся устроиться в кресле возле стены так, чтобы поместились крылья, и падает на диван напротив. Даби ухмыляется. – Ты просто не жил столько времени с Твайсом. Месяц-другой – и даже толпа твоих копий, ровным строем прошествовавшая мимо, не сможет вывести тебя из равновесия. Другое дело, что, – он, морщась, поводит плечом, – ощущать себя не собой – вот что странно. Как у тебя вообще спина выдерживает? Ястреб смеётся. – Дело привычки. Но будет намного легче, если ты выпустишь перья. Сейчас они всё равно не нужны. – Выпустить? – нахмурившись, повторяет Даби и закрывает глаза, сосредоточенно сведя брови. Ястреб ожидает, что он сейчас откроет их снова и с раздражённым видом начнёт требовать объяснить, как именно это сделать, но перья вдруг вздрагивают, тянутся кончиками вверх и алой волной взлетают в воздух. Даби морщится, трёт висок – и перья, неуклюже, но послушно, делают под потолком неровный круг и падают на маленький коврик возле окна. Наверное, по лицу Ястреба неприкрыто читается изумление – и зависть, чего греха таить, – потому что Даби фыркает. – Не смотри на меня так. Моё пламя требует не меньшего контроля, приложить его к другой причуде несложно. Конечно, получается не так изящно, как у тебя, – Даби взмахивает рукой, и кучка перьев мелко вздрагивает, – но это и не требуется. Чёрт, – он снова морщится и касается пальцами висков, – голова должна так болеть или я облажался с управлением? Ястреб с виноватым видом пожимает плечами. – Моя причуда относится и к ментальным типам тоже. Когда управляешь перьями в целом, – он кивает в сторону ковра, – почти не больно... – Это-то – почти?! – ...но чем сложнее и тоньше управление, тем сильнее задействован мозг и тем больнее последствия. Я просто привык. И, – Ястреб косится на свои-не-свои руки, – честно говоря, я думал, что и ты привыкший к боли. Даби кривит губы. – Как по мне, головная боль куда хуже боли от ожогов. Лучше пусть жжёт локально, чем трескается череп, а вместе с ним заодно – целиком всё тело. К тому же у меня слишком повреждены нервы, я толком и не помню, когда что-то болело по-настоящему в последний раз. Разве ты, – Даби ухмыляется и кончиками пальцев оттягивает себя за щёку – там, где у его настоящего тела пролегает граница живой и мёртвой кожи, – не убедился в этом сам? Ястреб вспоминает свои эксперименты в квартире Гирана и досадливо касается скоб. Заметил-таки. – Мне было любопытно. – Само собой, – Даби вытягивает перед собой руку в перчатке и сжимает-разжимает пальцы. – Мне вот тоже. – Непривычно? – всё-таки слетает с языка. Даби не поднимает на него глаз, продолжая рассматривать руку. Стягивает перчатку и медленно ведёт пальцем по тыльной стороне ладони. – Как будто спустя сотню лет в кромешной тьме ты впервые вышел на улицу и вспомнил, что существует тепло и солнечный свет, – задумчиво произносит он и ухмыляется. – Очень хочется спрятаться обратно в темноту. – Перегрузка ощущениями? – Она самая, птенчик. – Сегодня птенчик не я, – поддевает его Ястреб. – Хорошо, тогда сегодня будешь бекончиком. Ястреб громко фыркает. Даби улыбается краешком губ, покручивая перчатку на кончике пальца. Отчего-то своё же лицо, знакомое до последней родинки, кажется сейчас красивее, чем обычно – хотя оно и так достаточно красиво, он не нарцисс, но, эй, он видит своё отражение в зеркале. Может, дело в выражении? Или причина в том, что волей-неволей, но поверх собственных черт воображение мысленно накладывает черты другие – точёные и ювелирно-тонкие, несмотря на все шрамы и ожоги? В голову сразу же лезет очень популярное и уже набившее ему оскомину приложение, способное из фотографий двух людей сделать нечто производное от их общей внешности. Его отметки в профиле забиты попытками фанатов совместить их лица и фантазиями, у кого же – в теории – будет самый красивый ребёнок от Второго героя страны. Обычно Ястреба это раздражает. Но... если взглянуть... ради интереса... взглянуть в буквальном смысле, просто снова посмотреть на самого себя в кресле напротив и позволить воображению снова набросить сверху тень чужого лица. Его лицо и лицо Даби... Если так подумать, у них мог бы получиться удивительно красивый сын. – Скажи, то, что в голову лезет всякая хрень, это твоя психика виновата или просто утро было слишком насыщенным, и мозг пытается слить переизбыток энергии? – задумчиво тянет Ястреб, пытаясь прогнать образ ярко-бирюзовых глаз на круглой детской мордашке, обрамлённых чёрными треугольными метками в уголках. Даби лениво приподнимает бровь. – У меня богатая коллекция тараканов, не спорю, но пищу им сейчас даёшь именно ты. Не вали с одной больной головы на другую. – Сказал человек, который собирался трахать своё собственное тело, – бурчит Ястреб себе под нос именно с той громкостью, чтобы донеслось до кресла. – Как будто я не найду пару-тройку симпатичных игрушек, если хорошенько тут пороюсь, – Даби со снисходительным весельем смотрит на его предательски поджавшиеся губы и показательно вздыхает. – Пте... прости, бекончик, пока всё по обоюдному согласию и взаимному удовольствию, секс – это просто секс. Не смущайся так. Подумай сам – никто ведь не знает наши тела лучше нас самих. Никто не знает, как правильно их ласкать и чем, где именно находятся самые чувствительные точки, а на какие местечки лучше не тратить время попусту, – Даби медленно облизывает нижнюю губу, и Ястреб сглатывает, чувствуя, как и так слишком тесные джинсы понемногу становятся теснее. – Так что, проведём оставшиеся семнадцать часов с пользой? Ястреб несколько секунд моргает, разрываясь между воплем «Иди ты к чёрту, извращенец!» и мутно, точно илом из-под дна всколыхнувшейся вереницей образов, где его же собственное тело изгибается на этом же диване и льнёт ему же навстречу, подставляясь под – а как иначе, если ласкает он себя сам – идеально-правильно двигающиеся по коже пальцы, но ответить не успевает. Даби звонко фыркает и, пружинистым рывком поднявшись на ноги, направляется к холодильнику. – Я пошутил, бекончик, – бросает он через плечо. – Расслабься. Тараканы, брейк. – Ох, иди ты к чёрту!..

* * *

Расслабиться и полностью отпустить дурацкие мысли удаётся спустя полчаса и ещё три бутылки пива. Даби расслабляется тоже, прекращает язвить и спокойно полулежит в кресле, разглядывая небо в широком проёме окна. Ястребу кажется, что оно даже отражается немного у него в глазах – синее, бескрайнее. – И всё же, чем займёмся? – спрашивает Даби. – Закажем еды? Почиллим под «Нетфликс»? Ладно, насчёт «прекратил язвить» он, пожалуй, погорячился. – Ну, – осторожно начинает Ястреб. Они наконец подбираются к теме, которую он не хотел, но должен был поднять, и действовать теперь нужно аккуратно, чтобы Даби если и психанёт, то без особых последствий, учитывая ситуацию. – Ну, я, может быть, и почиллю. Ничего не имею против, у меня давно не было полноценных выходных. А вот у тебя... скорее всего будут немного другие планы. Даби приподнимает вопросительно бровь. – Интересно, какие? Ястреб прикрывает один глаз и набирает в грудь воздуха. – Например, патрулирование? – выпаливает он. Секунду Даби сидит всё так же, лениво и расслабленно, а потом медленно выпрямляется, и оставшиеся в крыльях перья встают дыбом. Это было бы забавно – у самого Ястреба перья реагировали на эмоции в последний раз лет эдак в тринадцать, – сложись только ситуация немного иначе. – В каком это смысле – патрулирование? – так же медленно произносит он. – Ну, – Ястреб обрисовывает в воздухе неопределённую фигуру с крылышками, – ты сейчас в теле Героя номер два, как-никак. Даби садится ещё ровнее. – Позвонить и сказаться больным? – предполагает он. Ястреб фыркает. – Герою из первой тройки? Мне сразу же пошлют прямо на дом команду героев-целителей и поставят на ноги, хочу я того или нет. Ты хоть когда-нибудь видел того же Старателя на больничном? В золотых глазах словно вспыхивает и сразу гаснет синее пламя. – Старателя я бы предпочёл не видеть совсем. Наверное, Ястреб на секунду теряет контроль над своим-не-своим лицом – или просто Даби знает, как прочитать даже мгновенно проскользнувшую по нему мысль, потому что губы поджимает с явно нарастающим подозрением. – А какую ещё плохую новость ты хочешь мне сказать? – слишком ровным тоном интересуется он. Ястреб вздыхает, тихо радуясь, что полыхнуть сейчас Даби может только фигурально. – Сегодня я патрулирую в паре. Рука Даби, лежащая на подлокотнике кресла, сжимается в кулак. – Старатель, да? – тихо спрашивает он. – Старатель, – кивает Ястреб. Даби молчит секунду и ухмыляется – широко, криво, той самой своей сумасшедшей скалящейся ухмылкой, от которой по коже продирает тревожным холодком. Видеть её на собственном лице тревожнее вдвойне, она словно рассекает знакомые черты ледяным разломом, но в ней мелькает ещё что-то – и это цепляет Ястреба больше всего. Крошечная морщинка, на долю секунды искривившая лоб. Тень, лёгшая под веки. Дрогнувшие уголки губ. Если бы... будь Ястреб в своём теле... Пожалуй, он испытывал бы... боль? – Чудесно, – выплёвывает Даби с таким ядом, будто мечтает сейчас же и немедленно отравиться своими же словами. – Просто замечательно. Всю жизнь мечтал отправиться на патрулирование со Старателем. И почему-то в ядовитой горечи его слов Ястреб, как ни прислушиваясь, никак не может расслышать сарказма.

* * *

Инструктаж занимает не так много времени, тем более что оно уже поджимает. Время, место, план... – Я бы беспокоился больше, не разберись ты, что делать с крыльями, но ты уже сейчас управляешься ими вполне сносно, а пара полётов и несколько тренировок на открытом пространстве – просто пока ты будешь добираться до агентства, – и беспокоиться вообще будет не о чем. Только... – Ястреб неуверенно смотрит на Даби, и тот закатывает глаза. – Знаю, знаю. Я не идиот, – он раздражённо натягивает на себя куртку, резко просовывая руки в рукава. – Ты ещё нужен Лиге, причём именно как Номер два, так что рушить твою репутацию, пытаясь нахамить Старателю или ещё какому герою, я не собираюсь. К сожалению, – добавляет он, кривя с досадой губы, но этого хватает Ястребу, чтобы облегчённо выдохнуть. – Давай сюда свой телефон. – Зачем? – не понимает Ястреб. – Что, куриные мозги – это состояние души, а не тела? – ещё сильнее кривит губы Даби, выуживая из недр кресла собственный телефон и показывая его Ястребу. – Попробуй догадаться, удивятся ли окружающие, увидев в твоих руках не последнюю модель из лимитированной коллекции, выполненную специально под цвет твоих прекрасных глаз, а это. Телефон Даби и впрямь выглядит не слишком презентабельно – поцарапанный корпус, треснувший экран, чуть ли не до дыр истёртый некогда синий, а сейчас грязно-сизый чехол. Ястреб косится на свой чистенький, отливающий безукоризненным золотом телефончик с изображением алых крыльев на задней панели, и вздыхает. Окружающие удивятся и впрямь. – Твоя правда, – с неохотой соглашается он, беря телефон из рук Даби и протягивая ему собственный. Даби небрежным движением прокручивает его между пальцев и суёт в карман куртки. Ястреб провожает телефон взглядом родителя, у которого нагло забирают его единственное и любимое дитя. – Расслабься, – ухмыльнувшись, повторяет Даби. – Верну в целости и сохранности. Может быть, – нагло добавляет он и, вскочив на подоконник, неожиданно грациозным – даже для тела Ястреба – движением прыгает в окно. У Ястреба против воли тормозится сердце. Все рассуждения о том, как ловко Даби будет управлять его крыльями, моментально вылетают из головы, выпнутые паникой. Но кинуться к окну он не успевает – в проёме всплёскивает ярко-алым, и Даби – хотя нет, Крылатый герой Ястреб, – зависает в воздухе, изящно и без видимых усилий раскинув в стороны крылья. Меховой воротник куртки и золотые волосы треплет никогда не затихающий на высоте сорок седьмого этажа ветер. Словно что-то острое и горячее колет его в грудь. Ястреб сглатывает. Даби смеряет его скептическим взглядом. – Убери это выражение описавшегося котёнка с моего лица, оно мне не идёт. Ястреб давится так не вовремя поднявшимся в груди восхищением – понять бы ещё кем, таким непривычным собой? или всё-таки Даби в его теле? – и сдвигает недовольно брови. – Вот, – смеётся Даби. – Так-то лучше. Он со всё тем же изяществом зачерпывает кончиками крыльев воздух, разворачиваясь настолько плавно, как будто бы лениво плывёт в тёплой воде мелководья, а не летит в сотнях метров над землёй, и стрелой направляется вниз. – ...а связи! – доносится до Ястреба смазанный ветром крик. И алые крылья пропадают из виду.

* * *

«Имей в виду», – приходит сообщение от контакта «Комок перьев» спустя несколько минут. – «У меня очень нежный желудок, так что никаких куриных крылышек и острых соусов. Чилль под пэпэ». Ястреб отправляет следом россыпь недоверчиво глядящих смайликов и почти сразу получает ответ. «Я серьёзно, бекончик. Если не хочешь валяться с резью в животе, пока нас не поменяет обратно, доставай рисоварку и супницу. И никакого альденте-херденте, рис должен быть доваренным!» «И если я узнаю, что моё тело ело сегодня рыбу, то твоё тело попадётся под камеры репортёров с живой мышью в зубах. Или на кого там охотятся ястребы?».

«Фу!»

Даби отправляет ему гифку «Я-слежу-за-тобой» и выходит из сети. Ястреб грустно смотрит на открытый сайт любимого ресторанчика и целое ведёрко горячих, поджаристых, даже сквозь экран ноутбука ароматных куриных крылышек, уже закинутое в корзину, и идёт на кухню. День определённо не задался.

* * *

День определённо не задался. Даби не удивился бы, слови он сегодня несколько панических атак. Всё тело уже который час орало в панике от переизбытка непривычных ощущений. Хотя нет, телу-то всё было привычно, а вот впихнутому в это тело Даби – как раз наоборот. Его крыло. Штырило. Выворачивало. Перемалывало через какую-то моральную мясорубку, и он не отказал себе в удовольствии немного поорать, выпуская пар, пока лавировал среди облаков. Тело с огромной скоростью несётся в пространстве, на каком-то подсознательном уровне выписывая в воздухе фигуры высшего пилотажа, а его даже не укачивает. И голова не кружится, когда он смотрит вниз, на мелькающий сквозь облака крошечный с такой высоты город. Он чувствует, как щёк касается влажная, пахнущая утренним туманом дымка, оставляя капли не пролившегося пока дождя. Как сечёт кожу ледяной ветер. Как подмокшая чёлка липнет ко лбу и лезет, щекоча, в глаза. Сколько лет он не чувствовал всего этого? Сколько лет он не чувствовал почти ничего? Столько лет он словно был под защитой очень толстого слоя грубой, плотной кожи. Сейчас с него всю эту кожу будто бы содрали. В такт взмахам крыльев в висках пульсирует боль. Взмах – и кости будто сдавливает тугим обручем. Взмах – и обруч чуть ослабевает, но всё равно ощущается плотно надетым на голову. Даби прикрывает глаза за стёклами очков и выпускает из крыльев несколько перьев. Раз-два-три-четыре – и словно в глубине головы кто-то четыре раза дёргает какой-то нерв. «Я просто привык», – звучит в голове его собственный голос, подкрашенный знакомо-незнакомыми нотками. Есть ли в этом долбанном мире хоть одна причуда, которая не калечит своего владельца? Управлять крыльями на удивление просто, но он не обольщается. Всё это – база, самый поверхностный слой, копни он чуть глубже, попробуй, как говорил Ястреб, ощутить каждое перо – наверняка свалится, и в буквальном смысле. Нет уж, он останется тут, на поверхности. Спасибо упорным тренировкам и в... детстве, и особенно – после, именно контролировать он научился виртуозно. Другое дело, что контроль его не всегда прельщает – скучно. Куда веселее и ярче гореть заживо. Даби ухмыляется краем рта, всё ещё удивляясь, насколько легко получается это движение. Скобы не натягивают щёки, губы не ощущаются полумёртвыми кусками кожи, он чувствует свою ухмылку так хорошо, как будто видит себя со стороны. Отчего-то – именно себя. В небе. Среди облаков. С крыльями. Сумасшествие. Его собственная, и так давно покосившаяся, латаная-перелатанная крыша потихоньку съезжает набок под бешеный свист ветра в ушах. Желудок надрывно урчит, сбивая с философских мыслей. Даби задумчиво хлопает себя по животу. Чувство голода тоже, кстати, почти новое. Он давно приучил себя есть редко и помалу и без труда может протянуть без еды день или два, ощущая разве что лёгкую слабость, так что вот этот свирепый голодный рёв, пробивающийся даже сквозь ветер, он уже как-то позабыл. Он зависает в воздухе и окидывает город под ним внимательным взглядом. Глаза сразу цепляются за яркую вывеску далеко внизу, ухитряясь разглядеть даже переливающиеся буквы «Еда на вынос». Интересно, такое воистину ястребиное зрение – тоже часть причуды? Нужно будет поинтересоваться у Ястреба. – Конечно, фастфуд мне противопоказан, – бормочет Даби себе под нос, нащупывая в кармане куртки приятно гладкий прямоугольник банковской карточки, пароль к которой Ястреб дал ему спустя десять минут недовольного пыхтения. – Но ведь я сейчас так-то не я. «Триста лет не ел гамбургер!» «Да и перед сегодняшним испытанием не помешает как следует подкрепиться», – немного портит настроение предательский внутренний голос, но Даби уже планирует вниз.

* * *

«Это нормально, что у меня живот подводит от голода, хотя я час назад сожрал свою дневную норму продуктов?» Ястреб откусывает от немного кривовато слепленного онигири – а неплохо получилось, между прочим! – и усмехается. Не у одного Даби есть особенности в рационе.

«У меня очень быстрый метаболизм. Когда я использую причуду – особенно».

«И мне теперь есть каждый час???» «Ты всю свою зарплату вбухиваешь в еду или да». Ястреб фыркает.

«У моей зарплаты после основной цифры идёт сразу несколько нулей, так что не вижу ничего криминального чтобы спустить пару ноликов на личные и очень вкусные нужды».

«Транжира»

«Но вообще, если ты пороешься в поясной сумке, найдёшь там несколько съедобных батончиков. Их готовят специально для меня, в одной порции ударная доза питательных веществ, хватит на пару-тройку часов активной геройской работы».

«Если сожрёшь их все, не забудь пополнить запас, коробка стоит в холодильнике в моём кабинете».

«Окей» «Хм»

«?»

«Думал, на вкус будет хуже». – Ещё бы, – бурчит Ястреб себе под нос и с тоской косится на онигири. Он довёл до истерики не одну кулинарную команду, пока наконец чудесная Макото-сан не умудрилась создать рецепт и полезный, и вкусный одновременно. Всё остальное, что готовили ему до этого, есть можно было только под альтернативой смерти от голода.

«Слушай»

«Ну хоть кофе твоему телу можно???»

«Слабый» «С молоком и сахаром» «И не сильно горячий, а так пожалуйста»

«Пиздец»

«Как ты живёшь»

«Без кофеиновой зависимости хотя бы» – Пиздец, – повторяет Ястреб уже вслух. Прекрасное видение огромной белой кружки, исходящей ароматным паром, исчезает без следа, оставив лишь призрачный кофейный запах. Слабый. С молоком. И даже не горячий! «Воистину ты злодей», убеждённо печатает он, и Даби, гад, отвечает злорадно ухмыляющимся смайликом.

* * *

Пока что всё складывается не так уж и плохо. Даби, ужасаясь с самого себя, широко улыбается всем, кто попадает в поле его зрения, и этого пока хватает – люди незамедлительно расплываются в ответной улыбке (иные ещё и розовеют застенчивым румянцем), желают «доброго утра» и «хорошего дня» и пропадают из виду. Удобно быть смазливой мордашкой. К сожалению, личному ассистенту Ястреба мордашки и улыбки не хватает – он ловит его в кабинете, отрывает от холодильника, в котором Даби проводил вдумчивую ревизию с изрядной долей экспроприации, и суёт ему целую кипу бумаг, которые нужно «только подписать, просмотрел я уже их сам». Из врождённой вредности Даби внимательно просматривает каждый листочек, но, не найдя во всей кипе ничего интересного, покорно ставит в нижнем левом углу подпись Ястреба, которую он уже успел выучить за прошедший год – спасибо Тоге, которая заставляет Ястреба подписывать абсолютно каждый журнал, что выходил с ним на обложке, а потом оставляет там же, где и читала – по всей базе, включая туалеты, этот момент они сегодня утром что-то не продумали. Через полчаса на стол бухается ещё одна кипа. Потом ещё одна и ещё, припечатываясь сверху стопкой тонких жёлтых папок. Пока Даби оторопело оглядывает внезапно выросшие вокруг него залежи, в кабинет заглядывает чья-то суровая морда, в которой он опознаёт героя из первой двадцатки, рявкает басом: «Отчёт по вчерашнему задержанию, живо!» и исчезает. Даби косится на ассистента, ассистент в ответ пожимает плечами, подхватывает одну из кип – не самую, кстати, внушительную! – и, со словами «Тогда это я разберу сам», исчезает следом, мягко прикрыв за собой дверь. Отчёт приходится печатать под диктовку Ястреба и тихое бухтение телевизора где-то на заднем плане. Ястреб лениво выдаёт его голосом несусветные канцеляризмы вроде «При осмотре места происшествия совершенного преступления неустановленным лицом посредством колюще-режущего предмета в область нахождения задней шеи было обнаружено орудие данного действия, представляющее из себя ряд железных крючков, приваренных к длинной перекладине с деревянной ручкой, предположительно грабли» и, судя по звукам, нежится на диване в обнимку с пледом. – Наслаждаешься жизнью? – спрашивает Даби мрачно, когда к бухтению телевизора присоединятся отчётливое позвякивание ложечки о чашку. – Есть такое, – смеётся Ястреб и вешает трубку прежде, чем Даби успевает обозвать его засранцем. ...Даби сам не понимает, почему он послушно придвигает к себе бесконечные бумаги, а не расшвыривает их по всей поверхности стола и не заваливается нагло на мягкий диванчик в углу, наверняка поставленный тут специально, чтобы предаваться на нём безделью. Конечно, он должен играть роль Ястреба, чтобы тот не попал под подозрение и продолжил приносить актуальные секретные сведения, но должен играть. А он сейчас пытается им быть. Сортирует документы по стопкам – отчёты, графики, заявления, какие-то рекламные предложения, даже затесавшиеся письма фанатов, – честно примеряется, с чем может разобраться сейчас самостоятельно, что нужно сфотографировать и скинуть Ястребу для получения срочного ответа, а что спокойно долежит до завтра, прихлёбывает очень сладкий, густо-чёрный от крепости кофе, который ассистент приносит ему вместе с очередной горой бумаг и от которого чудесным образом перестают ныть виски, и ловит себя на мысли, что о Ястребе, как о герое, он раньше был как-то... несправедливо невысокого мнения. Со стороны работа героя, наверное, выглядит здорово – блеск, сияние, слава, пафосные разрушения зданий своим собственным телом и телом очередного злодея подряд и попеременно, героическое позирование на фоне поверженного тела для обложек глянцевых журналов и новостных ежедневников, – не зря подавляющее большинство поступает в геройские академии по всему миру, ведомые скорее корыстью, чем альтруизмом. А то, что после того, как твоей спиной четыре раза сломали бетонную кладку, ты не идёшь на заслуженный отдых, а плетёшься в кабинет и до поздней ночи пишешь объяснительные записки во все городские инстанции, одновременно переругиваясь по телефону с начальником полицейского участка – об этих неромантичных рабочих моментах в интервью обычно умалчивают. Нет, Даби знал об этом и раньше, конечно. Видел... раньше. Но, глядя на бесконечные фотосессии Ястреба, на развешанные по всему городу рекламные плакаты и телепередачи с его участием, собирающие каждые выходные у экранов добрую половину страны, да даже на постоянное мельтешение рядом с треклятым Первым, образ составился сам – герой, работающий на публику. Пустышка – она всегда громко звучит. И к вечной загруженности и усталости, на которые то и дело жаловался ему Ястреб, Даби всегда относился пренебрежительно – конечно, устанешь тут, порхая с фотосессии на фотосессию, с интервью на интервью. Он и не думал, что Ястреб возится даже с почтой поклонников. И что только за вчерашний день у него было четыре происшествия, и ни одно из них не попало в хроники вездесущих папарацци. И что, похоже, на мягком диванчике в углу вовсе не предаются безделью, а ночуют, не раздеваясь даже, потому что нет сил лететь домой. И возможно – возможно! – за все эти бумаги Даби действительно взялся, а не сделал вид, из какого-то дикого, невнятного и непонятного чувства признательности. Всё-таки Ястреб, вроде как, героем был, а не просто казался. ...Он пишет, подписывает, печатает, кидает Ястребу в личку сообщение за сообщением, рассеянно зализывает порезанный краем листа палец, пьёт уже четвёртую чашку кофе, который споро подсовывает ему ассистент – расторопный малый, нужно будет намекнуть Ястребу, что Лиге нужны такие, – мимоходом заедает всё это безобразие чудовищных размеров ланчем, а когда с непривычным чувством выполненного долга откидывается на спинку кресла и оглядывает наконец сияющий порядком рабочий стол, то понимает вдруг одну успешно ускользавшую от него до этого вещь. До вечернего патрулирования со Старателем остаётся всего час.

* * *

Этого следовало ожидать, думает Ястреб, замирая перед дверью, ведущей в туалет. Ну подумаешь. Ничего страшного же, тем более они оба – парни, куда более неловко было бы, поменяйся он телами с Тогой, к примеру. Тем более физиологические потребности есть у всех без исключения, и избежать этого за целый-то день не получилось бы ну никак. ...и всё же ему следовало помнить некоторые... моменты и не увлекаться так сильно кофе с молоком. Ястреб делает глубокий вдох и толкает дверь. Он даже не зажигает свет. Собственный туалет он знает наизусть и с закрытыми глазами, практика есть – и большая, так что, м-м, промахнуться он не боится, а так неловкости вроде бы и меньше. Ястреб уверено шагает к унитазу, сделав ещё один вдох, решительно расстёгивает ремень, дёргает молнию на тесных брюках, стягивает их вместе с бельём... стоп, а где бельё? почему белья нет, Даби, блять, где твои трусы, какого хера, окей, ладно, хорошо, он просто стягивает одни лишь брюки на бёдра, берёт член в руку. И замирает. Он чувствует прикосновение ладони – вполне привычное, обычное прикосновение, он двадцатичетырёхлетний холостяк со всё ещё играющими в заднице – и буквально, и фигурально – гормонами и почти полным отсутствием личной жизни, он знает, как ощущается обхватывающая член ладонь, окей – его ошарашивает не это. А ощущение под ладонью целой россыпи металла. «Неужели у Даби скобы даже тут», думает Ястреб в приступе внезапной жалости и сразу же понимает, что ошибается – кожа под ладонью живая, а не мёртвая, различие в ощущениях он уже успел выучить наизусть. Тогда это... Нет. Ну нет. Ну не мог же он!.. Плюнув на неловкость, Ястреб посылает к выключателю перо. Секунду спустя он обзывает себя идиотом и тянется к нему самостоятельно. Вспыхивает свет. И Ястреб чувствует, как вспыхивают у него те части лица, которые Даби не успел себе сжечь. Член, который он всё ещё сжимает в ладони, весь усыпан пирсингом. Ястреб смотрит, как заворожённый. Целая россыпь штанг, бусин и колец, разных размеров и диаметров, блестит и переливается в ярком электрическом свете. Внушительное кольцо венчает головку и тонкой серебряной цепочкой соединяется с кольцом, украшающим уздечку. Металлическая лесенка перекладина за перекладиной спускается по стволу. Во рту у Ястреба пересыхает. Он снова проводит ладонью по члену, только уже медленнее и сильнее, нажимая так, чтобы каждая штанга-бусина-кольцо-чёрт-там-даже-есть-цепочка ощутимо проскользила по коже. И ещё раз. И ещё. Ощущается слабо – не так, как было бы, трогай он самого себя в настоящем теле, – но всё равно неплохо. Металл скользит вместе с кожей, и эта грубоватая ласка прошибает также полусожжённые нервы. Да. Он не трогает. Он себя ласкает. Он ласкает Даби. Сердце стучит где-то в горле. Мочевой пузырь мягко напоминает, что дрочка дрочкой, а основные потребности всё же по расписанию, но Ястреб не может остановиться. Он сильнее сжимает кулак, упирается ладонью в прохладную кафельную стенку и тяжело дышит, двигая бёдрами в такт руке. Недостаточно. Недостаточно. Не хватает. Надо сильно. Грубо. Чтобы было почти больно, потому что боль он всё равно не чувствует. Хочется. Хочется. Хочется. Не получается. Чёрт, как Даби живёт с таким диким контрастом чувствительности и бесчувственности? Ястреб оттягивает пальцами ту самую цепочку и стонет сквозь зубы. Как он говорил? Немного больно? Почти приятно? О, да. Почти. Почти, почти, почти... ...из туалета Ястреб выходит полчаса спустя на подрагивающих ногах и останавливается напротив зеркала. – Ни слова, – предупреждает он сам себя, разглядывая неприлично блестящие бирюзовые глаза и всё ещё розовеющие скулы. На нижней губе виднеется след укуса, похожий на прореху в пергаментной бумаге. Но память молчать не хочет. Память подсовывает воспоминание, как всего несколько дней назад Даби явился на их запланированную, между прочим, встречу с опозданием, двигался будто нехотя, с ленивой разморённой грацией, а глаза его блестели точно так же, как и сейчас в отражении зеркала. И губы были опухшие. Ястреб не хочет думать – мысли словно сами лезут в уши жарким, горячечным шёпотом, в котором отчётливо звучат нотки Даби. «Интересно, а как он предпочитает? Сверху или снизу? Таким членом, – что-то внутри сладко жмётся, будто жмурясь в предвкушении, – только трахать, конечно, но с его чувствительностью – точнее, её почти полным отсутствием даже на здоровых вроде бы участках кожи...» Шёпот захлёбывается хлынувшей лавиной образов, и Ястреб видит в отражении, как расплываются, расползаются по бирюзовой глади зрачки. Он дрочил чуть ли не полчаса, пока наконец не кончил. Если... если Даби будет кого-то трахать, потребуется ли ему столько же? И что будет чувствовать лежащий под ним человек? Сколько раз он кончит за эти полчаса, от этого члена, вбивающегося в него резкими, судорожными движениями, от этого пирсинга, впивающегося в него изнутри, от вида этого лица с едва заметным румянцем, жадным блеском в глазах и закушенной в нетерпении губой? Сколько раз бы кончил под ним сам Ястреб? Слишком. Слишком. Наверное, Даби всё же предпочитает, чтобы трахали его. «Интересно, – с восторженной задумчивостью шепчет голос, – а внутри чувствительность у него сохранилась? Или и трахать его надо полчаса кряду?» Ястреб сжимает зубы до сухого скрипа в челюсти и резким взмахом головы прогоняет шёпот прочь. – Ни слова, – сдавленно повторяет он, прижимая палец к губам. К распухшей, прокушенной в попытке догнать оргазм губе. Ястреб бессильно стонет и разворачивается от предательски ухмыляющегося золочёной рамой зеркала прочь – обратно в успокаивающие объятия пледа греть руки стенками кружки. Хотя... от кружки сегодня лучше уже держаться подальше. Ох, господи-боже. Единственное, на что он надеется – господи, кто бы ему сказал хотя бы часом раньше, что он будет надеяться на это! – что Даби тоже воспользуется возможностью изучить своё новое-чужое тело. Нельзя ведь удержаться, ну. Никак. ...ведь нельзя же?

* * *

Больше всего на свете Даби хочется сбежать. Исчезнуть. Провалиться сквозь землю – можно даже прямиком в ад. Кого там рисуют в Библии – варящихся в собственном соку грешников в огромных закопчённых котлах? Он уверен – даже в котле ему будет комфортнее, чем сейчас. Чем сейчас, когда он стоит рядом со Старателем. Даби искоса бросает на него быстрый взгляд, плотно сжимая губы, чтобы не позволить им скривиться в изъеденной усмешке. Ястреб не может смотреть на своего кумира так. Ястреб должен смотреть снизу-вверх с детским восторгом в глазах и затаивать восторженно дыхание. Даби помнит, как смотрят на своего кумира. Боль, полоснувшая его изнутри, похожа на сдираемый с застарелой, но так и не заросшей до конца раны пластырь. – Действуем, как обычно? – сухим, деловитым голосом спрашивает его Старатель, и Даби, помедлив, кивает. Как обычно – это быть на подхвате, страховать по возможности и не мешать, как следовало из утреннего ликбеза. Первый герой предпочитает работать один и в совместные патрулирования идёт неохотно, почему-то чаще всего – именно с Ястребом. Хотя нет, Даби как раз отлично понимает – почему. Мало кто согласен, будучи готовым героем, вновь играть роль сайдкика. А вот так и не выросшие до конца – или же слишком быстро выросшие – мальчики, всё детство отчаянно мечтавшие именно об этой роли... – Тогда пойдём, – командует Старатель и срывается с места, оставляя за собой огненный след. Даби сглатывает горчащий комок и надсадно взмахивает крыльями. ...Это кажется сбывшейся мечтой и ожившим кошмаром одновременно. Сколько часов он провёл, лёжа в кровати и таращась в потолок, чувствуя, как ноют всё новые и новые ожоги, и, чтобы отвлечься, воображал, как они с отцом работают плечом к плечу? Как он становится его поддержкой и опорой в бою, как предугадывает мысли, как выполняет все команды прежде, чем те слетают с языка, и как он стоит над поверженным злодеем, и чувствует тяжёлое похлопывание горячей ладонью по спине, и слышит низкий голос: «Отлично сработано». «Отлично сработано, Тойя». Не хочется признавать, но, как поддержка, Второй герой просто создан для Первого – его причуда для дальних дистанций компенсирует все слабые стороны огненной причуды ближнего боя. Спина Старателя надёжно прикрыта – и ведь именно на спину он никогда не оглядывается, всегда нацеленный только вперёд. Пожалуй, именно о таком сыне он мог бы мечта... «Заткнись». В висках тараном раскачивается уже знакомая боль, и Даби цепляется за неё, как за якорь. Не думать, не надо думать – просто действовать, благо что ювелирно-тонких операций перьями от него по-прежнему не требуется. Взлететь выше, оценить обстановку, послать перья, перехватить удар – и замереть на месте, глядя, как пылает впереди неукротимое пламя. Старатель не рисуется, как некогда Всемогущий, не тратит время на улыбки и речи, его движения так же скупы, как и слова, зато каждое уверенно настигает цель. Он словно высечен из гранитной скалы – тяжёлый, грубый, немного неповоротливый, шрам на лице кажется трещиной в толще гранита, по которому умелым, но не слишком старательным резаком набросали человеческие черты. И, словно эта же скала, надёжный. Старатель расправляет плечи, зажигая в руке пламя. Даби, не задумываясь даже, взмахивает крылом, отправляя в его сторону в унисон сливающуюся с огненной атакой яркую, алую волну. Как будто... как будто бы тоже огненную. В груди больно и немного горячо – словно из раздраконенной раны сочится свежая кровь.

* * *

Патрулирование заканчивается около девяти вечера, когда их сменяет ночная смена героев, и Старатель, погасив огненную маску и устало проведя ладонью по осунувшемуся лицу, предлагает ему перекусить напоследок в круглосуточном кафе. Даби, желудок которого давно уже требовательно урчал, не спас даже питательный батончик, торопливо проглоченный где-то между вторым и третьим арестом, помедлив, соглашается. Не думать, не думать, не думать. Они устраиваются за дальним столиком и долго листают меню. Точнее, листает Даби – Старатель определяется быстро и ждёт его, скрестив на груди руки и глядя в пыльное окно. Даби думает, что нужно, наверное, продолжать следовать образу Ястреба и заказать его обожаемые якитори, но вспоминает, что это его последний шанс поесть по-человечески, не оглядываясь на капризы организма, и открывает раздел с лапшой. Старатель бросает на него странный взгляд, когда Даби просит у официанта двойную порцию холодной собы с острым соусом, но ничего не говорит. Даби этому рад – если заглянуть за длиннющий частокол, выстроенный из свежевыструганных «не-думать» в голове, можно увидеть загоревшееся вновь пепелище. Совсем скоро займётся и частокол. – Ты сегодня молчаливый. Непривычно. Даби в ответ только пожимает плечами и запускает в лапшу палочки. Он и так догадывается, что ведёт себя несколько несвойственно Ястребу, начиная от собы вместо якитори и заканчивая вот этим – Ястреб, наверное, уже трещал бы без умолку, пока Старатель напротив закатывал бы глаза, но у него внезапно нет сил. Последние остатки воли он тратит на то, чтобы... Чтобы что? Пламя внутри лижет деревянные колья. Даби разлепляет губы. – Нет настроения, – отзывается он. Старатель смотрит на него с сомнением, но ничего не говорит. Они едят в молчании, довольно уютном на первый взгляд. Даби с отстранённым удовольствием жуёт лапшу, сладкой пряностью отдающуюся на языке, и постоянно прикладывается к стакану с холодной водой. Но вода не спешит потушить разгорающийся в горле всё сильнее и сильнее острый горячий комок. Сколько лет прошло? Двадцать? Больше? Меньше? Мама приносила поднос с едой прямо в тренировочную комнату, и они садились на маты и ели там. Отец подкладывал ему кусочки мяса со своей тарелки и говорил, что герою необходимо полноценное питание, белки-жиры-углеводы, а он... а Тойя сидел, привалившись к твёрдому тёплому боку, пахнущему жжённой древесиной, и не мог перестать широко улыбаться. Не думай, не думай, не думай!.. Даби моргает, чувствуя, как защипало в глазах, и снова тянется к воде. Острый соус попался, ничего не скажешь – горят не только глаза, язык и горло, горит даже как будто сердце. Не думай. Не думай. Не думай. Подошедший официант ставит на стол тарелку, полную моти, и последний глоток воды застревает в горле новым комком. Эта манера ничуть не изменилась в нём за годы: взять пальцами, а не палочками, помять немного, придавая идеально круглую форму, откусить, придирчиво глянуть на начинку, отправить остаток в рот, одним движением смахнув напоследок с пальцев остатки крахмала, и дальше есть уже спокойно и не привередничая – но этот ритуал исполнить обязательно. В детстве это ощущалось как какое-то священнодействие, он уплетал эти моти только так, лишь бы быть похожим, хотя не особо любил этот приторно-сладкий вкус. Сейчас... Не думай. Господи-боже, блять, не думай, а. «Подсыпать бы ему в эти моти цианида и не мучиться больше». «В моти подсыпать бесполезно, сахар цианид нейтрализует, сам знаешь», – парирует внутренний голос. «Зато какое моральное удовлетворение оттого, что я накормлю его отравленными сладостями», – мрачно отвечает Даби. И, взглядом спросив разрешения, тянется к тарелке, подцепляя мягкий, фруктово пахнущий комок. Пальцы рефлекторно хотят прокатать его между подушечек выученным, вызубренным с детства движением, Даби давит рефлекс глубоко в себе и закидывает моти в рот целиком. Точно, всё как раньше – скрипучий слой крахмальной пыли, клейкое тесто, приторная начинка, растекающаяся по языку. Нет, всё ещё не его. – Гадость, – прожевав, со вздохом морщится он и тянется ещё за одним. У Старателя будто дёргается уголок рта. Не думай. Тепло в груди – это просто обман отвыкшего от ощущений тела, не больше.

* * *

Они уже стоят на улице, когда у Даби вырывается: – Почему? Старатель вопросительно приподнимает брови. Даби взмахивает рукой, словно пытаясь одним жестом обвести и небо, и улицу, и двери кафе, и повторяет: – Почему? Зачем ты вообще со мной возишься? Он... я же тебя раздражаю, наверное. Шумный, говорливый, шило в одном месте, усидеть невозможно, мельтешу много и не всегда по делу, – он дёргает плечом, и вместе с плечом вздрагивают крылья. – А ты ни разу не отказался от предложения совместного патрулирования. Это Даби увидел ещё у Ястреба в офисе, когда просматривал документы – специально поднял, чтобы поинтересоваться, кто это предложил, и дважды помянул Второго героя по его пернатой матушке, когда понял, что все запросы исходили от его агентства. Вопрос наметился ещё тогда, смутный, неоднозначный, вызревал всё патрулирование. И вот прорвался. Зачем? Зачем ему сдался этот мальчишка? У него же есть его идеальный ребёнок, его золотой мальчик, надежда и будущее, чёртов Шото-девр, которого надо тренировать, брать с собой на задания, подстраивать под совместную работу – как он хотел когда-то. Так зачем? – Ты похож на моего сына, – говорит Старатель, и Даби чувствует себя так, словно он снова выпрыгнул из окна, только за плечами больше нет крыльев. – На которого именно? – сквозь силу выдавливает он из себя. – На Шото-куна? Или на Нацуо? Я, конечно, блондин, но... – На моего старшего сына. Он погиб десять лет назад. У Даби с губ срывается подозрительно смахивающий на истеричный смешок. Он суёт руки в глубокие карманы куртки, чтобы спрятать задрожавшие пальцы. – Никогда о нём не слышал. Старатель смотрит на него сверху вниз и внезапно хмыкает. – Знаешь, он тоже был... шумным. Упрямым. Поступал только так, как хотел сам, никогда никого не слушал. Хотя я не особо пытался говорить, – добавляет он тихо, и Даби вздрагивает. – Я... Наверное, это меня раздражало, потому что напоминало об ошибках, на которые я очень хотел закрыть глаза. Я от них убегал, а они бежали за мной по пятам и дёргали за рукав, умоляя на них посмотреть, – Старатель смотрит на свою раскрытую ладонь и сжимает её в кулак. – Я его упустил, – громче произносит он. – И в прямом, и в переносном смысле, и эта ошибка будет преследовать меня всю жизнь. Я никогда её не искуплю. Но... Даби кажется, что он задыхается. Огонь бушует внутри, в один момент сожрав частокол и яростно обжигая теперь сердце, грудь, лёгкие... – Но? – выдыхает он, искренне удивляясь, что изо рта вместе со вздохом не вырывается клуб дыма или языки пламени. Или пепел. – Но я смотрю на тебя и вижу в тебе Тойю, – Старатель криво усмехается краем рта. – Мне кажется, что, поведи я себя иначе, осознай я всё не сейчас, а лет десять, а лучше все двадцать пять назад, он вырос бы таким, как ты. Громким. Иногда назойливым. Нахальным на грани невоспитанности и при этом – невероятно обаятельным, посмотришь в глаза и простишь все прегрешения. Настоящим героем. «Не думай, не думай, не думай», отчаянно шепчет про себя Даби, сжимая кулаки до кровавых лунок на ладонях. Но шёпот не слышен за рёвом огня. – Поэтому каждый раз, когда мне хочется рявкнуть на тебя и послать куда-нибудь подальше, я вспоминаю, что одного такого мальчишку я уже потерял. И хотя бы ради другого должен постараться. «Не. Думай». Ноги сами собой срываются с места. ...Отец пахнет точно так же, как и в детстве – жжённой древесиной и можжевеловыми нотками одеколона. Он утыкается носом ему в грудь и крепко обнимает руками за пояс, жмурясь изо всех сил. Длины рук не хватает, чтобы обхватить целиком – как в детстве – и отчего-то это бьёт под дых ещё сильнее. Знакомый, успокаивающий, родной жар тела греет щёку. Отец замирает на секунду, а потом неловко кладёт горячие ладони ему на плечи. Больнобольнобольнобольнобольно. Сколько. Лет. Он по какой-то внезапно вспомнившейся привычке наклоняет голову сильнее, утыкаясь уже лбом, задаётся вопросом, зачем, и тут же получает ответ – одна из ладоней ложится на макушку и взъерошивает ему волосы. – Даже обнимаешься в точности, как Тойя в детстве, – слышится приглушённый смешок. Да, точно. Вот, откуда эта привычка – только тыкался он головой отцу в живот, до груди тогда даже допрыгнуть не смог бы. И вытягивал шею, и поднимал плечи, словно щенок, подставляющий лохматые уши, и улыбался довольно и счастливо. Мама смотрела на них и смеялась. И ласково гладила по голове Фуюми, которая точно так же всё время жалась к ней. А потом горячая ладонь в очередной раз взъерошила ему чёлку, и среди огненно-алых прядей мелькнула предательская снежная белизна. И больше его волос не касалась. Даби открывает глаза и делает шаг назад, размыкая объятия. Внутри всё сгорает и корчится, до углей, до запаха сожжённого мяса, до сочащейся из трещин на обгоревшей корке кожи сукровицы, которая тут же сворачивается от нестерпимого жара. Как тогда. В лесу. И так же, точно так же, болит. Ожогом поверх ожогов. Волдыри, вздувающиеся там же, где едва лопнули предыдущие. Выкипающие слёзы и корка сгоревших ресниц на слипшихся веках. Но он смог справиться с этим тогда. Он справился с этим потом. И он справится с этим сейчас. В конце концов... пламя горит лишь пока есть, чему гореть. Даби поднимает глаза. – Я не Тойя, – спокойно произносит он. – Тойя мёртв. По лицу Старателя проходит судорога. Он чуть заметно хмурится. – Я это знаю. Даби открывает было рот и медленно закрывает его, плотно сжимая губы. – Да, – наконец говорит он. – Да. Я просто хочу, чтобы ты это запомнил. «Тойя мёртв, Тойя мёртв давно, и умирал он неоднократно, не только на том холме, но и намного раньше – а потом и позже, у собственного алтаря. Как грёбаная фея Динь-динь, про которую читала когда-то мама. В него перестали верить, и он умер. То, что поднимается вскоре, на самом деле Тойей не будет. Потому что воскрешает только вера. Как в ту минуту, когда он думал, что отец вот-вот придёт. Как в ту минуту, когда он ворвался в дом в отчаянном желании увидеть семью снова. Как сегодня. Поэтому запомни. Запомни. Запомни. Чтобы Тойя не воскрес больше никогда. Снова гореть заживо... больно». Он делает ещё один шаг назад и распахивает крылья. Наклоняет прощально голову, поправляя воротник. – Спасибо за патрулирование, Старатель-сан. И за ужин. До встречи. И с силой отталкивается ногами от земли, взмывая в небеса, подхватывая крыльями потоки ветра. Холод моментально забирается под куртку, пробирая до костей и заплясавших по всему телу ледяных мурашек. Хотя нет. Не по всему. Даби прижимает ладонь к груди и морщится. В конце концов, пламя ведь горит лишь пока есть, чему гореть, да? Неслабо же он подбросил дров в огонь. Как же там было в «Графе Монте-Кристо»? Да. Точно. Старик Дюма явно знал, о чём писал. – «Безумец», – шепчет он, и слова срывает и уносит яростный ветер. – «Зачем в тот день, когда я решил мстить, не вырвал я сердца из своей груди!»

* * *

Когда Даби приоткрывает уже знакомое окно на сорок седьмом этаже и наконец шагает в приятное тепло, часы показывают начало двенадцатого. Он бы мог долететь и раньше, но не отказал себе в удовольствии покружить над городом напоследок, чтобы ледяной воздух окончательно загасил пламя внутри. И да – ещё немного поорать, пользуясь случаем. Ястреб вздрагивает при виде него и почему-то садится на диване ровнее. – Как прошёл день? – интересуется Даби, решительно направляясь к целомудренно прикрытому шторкой мини-бару в дальнем углу. – Плодотворно, – странноватым голосом отзывается Ястреб и добавляет, глядя, как он выуживает бутылку виски и демонстративно пренебрегает стоящими рядом стаканами: – У тебя, судя по всему, тоже. – Пиздец, – с готовностью соглашается Даби и падает на диван. Делает осторожный глоток прямо из горлышка, задумчиво облизывает губы, кивает и глотает уже основательно. – Учти, я не пьянею. – Не представляю, как ты с этим живёшь. Ястреб смеётся и принимает протянутую ему бутылку. Чуть медлит, зачем-то трогая горлышко пальцем, но всё-таки отпивает тоже. – Смелее, – поощряет его Даби. – Алкоголь мне можно. – А кофе, значит, нельзя. Даби тянет бутылку обратно. – Как по мне, выпивка куда полезнее. Приносит чувство эйфории, приятно затуманивает разум, придаёт смелость, притупляет болевую чувствительность... – Ага, – глубокомысленно кивает Ястреб, – то есть пирсинг ты бил явно не с трезвой головы. Даби рывком поворачивает голову. Ястреб смотрит на него с тщательно деланной невозмутимостью, но это, блять, его собственное лицо и его же собственная мимика. Пальцем деланная эта невозмутимость, а не тщательно, вот. – Ага, – не менее глубокомысленно кивает он, – то есть, пока я морально страдал и нравственно разлагался, мило общаясь со своим злейшим врагом, ты мило общался с моим членом? – На тот момент это был мой собственный член, – бурчит Ястреб, отворачиваясь. – И что вообще значит твоё «мило общался»? – Ну, если вдруг ты узнаешь из газет, что сегодня у вас со Старателем было свидание... – Газеты и так стабильно пишут это раз в две недели, а ты вообще-то обещал не портить мне репутацию. Даби фыркает и поднимает руки. – Отвечаю на все вопросы сразу. Ничего я тебе не портил, просто обнял Старателя на прощание, уверен, исполнил твою заветную мечту, мистер фанатка. И на самом деле я был трезвым, – в противовес своим словам он делает ещё один глоток. – Просто с моей чувствительностью сам бог велел или бить, или колоть, но чистой кожи у меня и так мало, чтобы забивать её татуировками, так что я решил, что моим способом самовыражения будет пирсинг. На «моей чувствительности» Ястреб едва заметно коротко кивает, и Даби щурится. Снова протянув ему бутылку и дождавшись, пока тот отхлебнёт, он вкрадчиво спрашивает: – Кстати говоря, а что твоё «мило общался» значит? Как он и ожидает, Ястреб давится виски и отчаянно кашляет. – Боже мой, – резюмирует Даби без капли удивления. – Ты мне... ладно, на тот момент таки себе, но всё же – дрочил? – Н... нет? – Умоляю, не позорь моё тело такими ничтожными навыками вранья. Ястреб закрывает лицо ладонями и сползает по спинке дивана ниже. – Как будто бы ты сам удержался, – доносится из-под ладоней. Даби высокомерно задирает подбородок. – Во-первых, у меня не возникло даже мысли. Во-вторых, с твоим ебанутым графиком странно, что я выделил время воспользоваться туалетом хотя бы по его основному назначению. Честно говоря, я даже не помню, как твой член выглядит, хотя однозначно держал его в руке раза два, – он задумчиво оттягивает край брюк. – Слушай, а может, пока я... Ястреб с мученическим стоном перехватывает его руку и прижимает к дивану. Даби смеётся. Его понемногу отпускает. Всё хорошо. Всё в порядке. Сегодняшний день был самым тяжёлым за последние несколько... пожалуй что, даже лет, и не раз и не два он проснётся потом среди ночи с бешено колотящимся сердцем и застывшим на губах криком. И тяжесть, лёгшая на сердце, не денется больше никуда – слишком много сгорело сегодня, слишком много нового пепла осело. Его скромное внутреннее пепелище теперь похоже на место извержения вулкана, он видел такое в фильме – Помпеи, кажется. Выжженная земля, чёрная корка застывшей лавы, похожая на покрывшую чудовищные раны засохшую кровь, и густой серый пепел, словно снег, падающий с небес и укрывающий землю тяжёлым, толстым ковром. Но Ястреб смущённо возится под боком, бормочет что-то оправдательно-обвинительное, пунцовеет ушами – боже, Даби даже не подозревал, что его тело способно на такие подвиги, – и становится... Нет, не легче. Но тяжесть будто отходит на второй план. Оказывается, он не один был заинтересован. Чего греха таить, он сам планировал как следует изучить так внезапно полученное и очень давно желаемое тело – потому что подозревал, что больше ему не выпадет возможность узнать, какой же Ястреб на ощупь. Как он выглядит без одежды. Что прячется под мешковатым геройским нарядом на самом деле и сильно ли отличается от вылизанных, отретушированных фотографий на журналах Тоги. Зря, конечно, она оставляла их в туалете. Ястребу он, разумеется, соврал – злодей, как-никак, даже в геройском теле, – но не во всём. В туалет он действительно заскакивал, как иначе, после стольких-то чашек с кофе, и член держал в руке, зато как он выглядел, Даби помнил отлично. И как удобно лёг в руку, ровный, гладкий, в меру длинный, красивый – смешно сказать, но Даби искренне полюбовался. И пофантазировал, трогая горячую головку, как она трётся о его бёдра, как скользит между ягодиц, как тяжело, туго толкается внутрь... Он не собирался дрочить в туалете, примыкавшем к кабинету Ястреба, пока по самому кабинету ходил ассистент. Да и времени, правда, было очень мало. Но он забыл, что такое нормальная чувствительность, и что нормальным людям хватает нескольких минут, чтобы кончить. Ястребу и вовсе хватило всего одной. Чувствительный, думал Даби потом почти восторженно, отмывая испачканные руки под горячей водой. Вот бы... Фантазировать дальше он себе запретил. Но оказывается... Пока он рассматривал Ястреба, Ястреб рассматривал его. Трогал. Гладил. Примерялся. Наверняка с округлившимися глазами разглядывал кольца и цепочки – да, цепочкой Даби гордится особенно. Наверняка фантазировал тоже. Видел ли он себя под Даби? Или догадался? Даби смотрит на часы – без пятнадцати минут полночь. – Как раз успеем, – говорит он вслух. Ястреб поворачивает к нему вопросительно голову. И Даби тянет его на себя. ...целовать самого себя – странно и удобно одновременно. Ты ласкаешь самые знакомые на свете губы именно так, как надо, с искусством бывалого любовника. Знаешь, где скользнуть языком, где прижаться губами, где можно прикусить, а где – лучше не стоит. Кажется, он говорил о чём-то подобном Ястребу уже утром. Но наглядная демонстрация всегда была, есть и будет лучше любых слов. Ястреб громко охает – то ли от удивления, то ли оттого, что Даби с первой же секунды коварно атакует свои самые слабые точки. Собственное тело почти сразу же обмякает в его руках, и Даби улыбается в поцелуй. Тебе ещё меня целовать и целовать, птичка. Это только демонстративная версия. Учись и запоминай, Ястреб. Что внутри чувствительность у него сохранилась – и даже усилилась, словно в компенсацию. Что он легко может кончить от одного лишь ощущения члена внутри себя – можно даже не двигаться, достаточно войти, достаточно растянуть его горячей, твёрдой плотью и замереть вот так, распирая его изнутри. Что он не менее легко может кончить от ощущения члена в своей глотке, его гладкой тяжести на языке. Что даже умелым поцелуем его можно довести – ну, не до оргазма, конечно, но до сладкого исступления, невыносимо-сладкой ломоты во всём теле и желания раздвинуть ноги прямо здесь и сейчас. Тягучая судорога мягко сжимает низ живота, приятной тяжестью оседая в паху – Ястреб вдруг запускает руки ему под куртку, одним ловким движением расстёгивая почти незаметную молнию на боку его геройского комбинезона, и скользит пальцами вверх, по бокам, рёбрам, останавливаясь возле крыльев. Слегка запускает в кожу под лопатками ногти, с нажимом ведёт вниз – и Даби уже сам охает прямо в горячий рот. И чувствует, как этот рот растягивается в улыбке. Учись, Даби. И запоминай. На теле Ястреба очень много подобных местечек, узнаёт Даби всего лишь несколько секунд спустя. Бёдра. Живот. Шея. Затылок. Ястреб ведь вообще чувствительный, вспоминает он. Даби не слишком любит быть сверху, это утомительно, совсем выдохнешься, пока наконец кончишь, да и его партнёры не всегда пребывали в восторге – несколько оргазмов подряд и внушительный, увешанный металлом член, всё двигающийся и двигающийся внутри, вынести способны далеко не все. Но Ястреба он бы трахнул. Именно ради этого. Чтобы он кончал под ним раз за разом, хрипел, теряя голос, способный лишь жалобно поскуливать под конец. Фантазировать теперь он себе не запрещает. Скоро все фантазии станут реальностью. ...что-то вдруг сдавливает его горло, словно на шею набрасывают аркан. Даби чувствует, как его куда-то несёт с непреодолимой силой, его будто стаскивают с дивана и протискивают сквозь замочную скважину, сквозь игольное ушко, закручивая всё тело в тончайшую спиральную нить. Нить рвётся, лопается, заполняя собой всё имеющееся пространство. Даби открывает глаза. На него смотрит Ястреб – золотые глаза, золотые волосы, румяные щёки, срывающееся с покрасневших губ частое дыхание. Даби поднимает руку и проводит ею по лицу. Металл скоб знакомо ластится к ладони. Они, не сговариваясь, поворачиваются к часам. Обе стрелки слились в одну ровно на цифре двенадцать. – Полночь, – хриплым голосом произносит Ястреб и удивлённо моргает, словно не ожидал услышать собственный же голос. – Гиран был прав. – И даже не пришлось трахать собственное тело. Ястреб переводит на него задумчивый взгляд. Даби облизывает губы. Вообще-то он не шутил, когда говорил об умелых поцелуях, а сам себя он целовал безусловно умело – и член теперь требовательно ноет, упираясь в молнию на брюках. – Трахать собственное тело меня всё-таки не прельщает, хотя целоваться было довольно интересно, – медленно произносит Ястреб. – А вот трахнуть твоё я, как оказалось, не прочь. На последних словах у него предательски краснеют упорно державшиеся до этого уши. Даби улыбается. Всё хорошо. Всё хорошо, и будет только лучше. Тяжесть улеглась, пусть давит, да, но на это можно не обращать внимания. Тем более что сейчас уляжется не только тяжесть. – А уж как не прочь я, – мурлычет он. И нарочито неторопливо тянет вниз язычок молнии.

Sir, I hate to say this but

Your son needs a sexorcism

Sexorcism

Sexorcism