one
16 мая 2022 г., 11:31
Примечания:
каюсь. каюсь. каюсь.
***
У парня, стоящего возле свежей могилы собственного отца руки, расслабленно лежащие в карманах строгих брюк, сжимаются в кулаки. На лице не дергается ни один мускул, от чего окружающим становится даже как-то не по себе. Рядом омега тихонько плачет, потирая красноватый нос платком, и Хёнджин недовольно шикает. — Хватит драмы, — пренебрежительно кидает он в сторону брюнета. Последний как-то озабоченно глядит в его сторону, успокаивается даже, прекращая, по мнению альфы, весь этот никому не нужный спектакль. Сону́ был одним из тысячи партий его отца: молодым, едва ли ровесником, если не младше самого Хвана. Идеально гладкая кожа, подтянутая фигура и переделанное как только можно лицо. Его отец любил таких: с кукольной внешностью, не имеющих кроме своей привлекательности ровным счётом ничего. Сону́ был для него идеальной парой. Такой же жадный до денег, эгоистичным по своей натуре, избалованным и капризным мальчиком, который младше Хвана старшего был лет на сорок. Одна из миллиона таких же жалких персонажей, которые Хенджина раздражали до дрожи. — Как ты можешь так говорить! Ты хоть подумал, на что мы будем жить? — тараторит своим до ужаса противным писклявым голосом омега. Хенджин устало закатывает глаза. «Безмозглый» пробегает в голове эхом, когда тот поворачивается в его сторону. На идеально выглаженным тональным средством лице еле-еле был намек на слезы, от чего альфа сухо усмехается, шагая в сторону. Позади него слышится какое-то копошение, и он лишь на момент поворачивается обратно. Сону́ держат трое альф, один из которых держит дуло у самого виска. Омега кричит, вырывается, просит Хенджина ему помочь, получая в ответ лишь широкую улыбку. — Ты спросил, на что мы будем жить? — процедил альфа. Сону́ глотает горькие слезы, дрожит в руках трех, превосходящих их по всем параметрам альф и молебно смотрит на Хёнджина, вызывая к его сочувствию. — Так а ты и жить не будешь. Мужчина уже не слышит, как отчаянный крик застревает в горле у омеги, последний раз кричавший в его сторону все возможные проклятия. *** Пробка кажется Феликсу бесконечной. За окном уже давно за полночь, а очередь из автомобилей всё никак не хочет рассасываться. — Долго ещё? — устало кидает омега, поворачивая голову в сторону альфы. — Ещё немного, куколка. Потерпи, — отвечают. Феликса передёргивает от слощавого «куколка», но он решает промолчать, лишь поджимая губы. Минхо его не любил, и тот это прекрасно знал. Как можно порочить такое прекрасное понятие, называя им их отношения? Никак, потому о любви Феликс никогда не говорил. Минхо любил его тело, боготворил ангельское лицо и сходил с ума от бархатного голоса. Ли был его личным фетишем, которому нравилось таскать его, как послушную зверушку с собой везде и всегда. Феликс не жаловался, да и тяжело это делать, когда на твоём запястье в свете ночных фонарей отражается блики новенького Картье, а тело украшает наряд из последнего показа Луи Виттон. Он любил роскошь. Любил одеваться от иголочки, ездить на дорогих машинах и обедать в самых лучших ресторанах города, но больше всего Феликс любил свою свободу. Пусть так, отдавая свое тело добровольно он получает нечто большое — жизнь, о которой любой другой может мечтать. Пусть так, но в сознании парня смеется страх, который наперевес с блядской гордостью дергает за ниточки его действий. Они заезжают в подземную парковку отеля, и Феликс устало трёт глаза, прекрасно понимая, что сегодня ночью, учитывая обстоятельства, ему вряд-ли удасться лечь спать. — Выходи, прелесть, — просит Минхо, и омега слушается его, хлопая дверью Мазерати. Они поднимаются в гробовой тишине, только негромкий шум лифта прерывает эту идиллию, пока оба не оказываются за дверью комнаты. Минхо берёт Феликса за руки, переплетает длинные пальцы со своими и утыкается носом в лоб парня. — Иди в ванну, малыш. Я пока закажу нам ужин. Что будешь? — отсраняется от него Минхо. — Салат с креветками и шампанское на твой выбор, — устало бросает Феликс, скрываясь за дверью ванны. В душевой кабинке жарко. Тёплые капли воды скатываются по обнаженному телу, очерчивая изгибы юноши. Феликс выдыхает, расслабляясь наконец за весь день и принимается мыть голову, напевая что-то совершенно не замысловатое себе под нос. Он никогда не выходит быстро, и Минхо это очень хорошо понял еще в первую их ночь, а потому, сейчас Ли снова не отказывает себе в том чтобы насладиться прекрасной свежестью этого вечера. На тело он надевает лишь домашние штаны и растянутую, длинную футболку. Он любил спать во всем удобном, а потому, когда Минхо однажды ему подарил дорогущий набор виктории сикрет, чтобы омега выглядил ещё более соблазнительнл, он подолгу смотрел на него, как на идиота. С тех пор такие вещи у них не приняты, а Ли наслаждается мягкостью шелковых штанов и льняной футболки. — Я тебя заждался, — томным голосом ведёт Минхо, когда омега усаживается за небольшой столик напротив. — Приятного аппетита, — кивает ему в ответ. — Приятного, — мурчит альфа, смотря на такого уютного младшего. Голова была мокрой, от того волосы неряшливо обрамляли лицо. Где-то капли воды еще стекали по телу, прячась за воротом растянутой футболки. — Он здесь? — спрашивает альфа по телефону, смотря на высокое здание одного из наиболее популярных люксовых отелей города. — Да, господин Хван, — отвечают с того конца, — Мы держим его на прицеле. Начинать? — Не убейте его. Мне он нужен живым. Феликс совершенно точно не помнит, как всю комнату вдруг резко оглушает град из выстрелов, ломающих вдребезги окна. Он точно не помнит, как Минхо сразу же свалился на пол, сражённый пулей в спине, и как сам омега кричал от раздирающего его страха. В комнате хаос. Феликс дрожит, отползает в угол комнаты и даже дышать боится. Не думает и проверить, как там Минхо, потому что всё это, мнимые переживания, даже не стоят рядом с жгучим страхом за свою жизнь, который тот испытывает с лихвой. Омега плачет, прижимает к себе ножки и тихо глотает слезы. Боится даже пошевелиться, потому со стеной позади слиться мечтает. Он отчетливо слышит, как дверь номера открывается, как не́кто не спеша проходит внутрь большого пространства, будто растягивая момент. Минхо хрипит, он скалится, когда видит кого-то, стоящего в их комнате, чьё лицо пока Феликсу было невозможно увидеть. — Ли Минхо, — незнакомый, пробирающий до самых костей голос вдруг прерывает тяжелое молчание, — Какая встреча. — Х-хёнджин, — хрипит альфа на полу, давясь вытекающей изо рта вязкой кровью. — Узнал всё-таки, — далеко не по-доброму улыбается Хван, — Мой отец просил передать привет с того света. Благодаря тебе он теперь кормит червей в гробу, — и тут Феликс застывает. Альфа на этих словах проходит дальше, и омега видит перед собой высокого темноволосого мужчину, который с каждым шагом оказывается все ближе и ближе к Минхо. Младший сглатывает, старается не закричать от отчаяния и цепляется ладонями об пол, мечтая уже точно слиться со стеной воедино. — Ублюдок. Как знал, что нужно было и его выродка… — Пока-пока, Минхо-ши, — Хенджин резко направляет дуло пистолета прямо на альфу, лежащего на полу, оглушая комнату еще одним выстрелом. Четкое попадание в голову, и Минхо не имея шансов, прямо на полу прощается с жизнью. Феликс вскрикивает, и это ошибка теперь будет стоить слишком дорого, потому что Хёнджин его замечает. У альфы перекрывает кислород, когда он замечает в самом углу комнаты, отчаянно прижимающегося к стене светловолосого омегу. Хенджин замирает, лижет взглядом хрупкое тело, дрожащее как осиновый лист на ветру, рассматривает зареванное лицо и поддается вперёд. — Кто это тут у нас? — склоняет голову в бок альфа, приближаясь с каждым шагом все ближе к Феликсу. Последний чуть ли не ревет в голос, потому что внутренности скручивает от пронзающего липкого страха, который свинцом разливается по каждой клеточке тела. Под ногами у Хвана хрустит разбитое стекло, ботинки с грубой подошвой придавливают его к полу, и Феликс клянётся, что под ними видит сейчас себя и свое трепещущее сердце, готовое вот вот вырваться из груди. Феликс тихо глотает слезы, смотрит неотрывно в глаза альфы и вздрагивает на каждом его шагу. Хёнджин будто хищник — медленно подбирается к своей жертве, готовый вот вот наброситься. Альфа кидает кому-то сзади «спрячьте тело», после чего неизвестные омеге уносят тело убитого Минхо в сторону, пока Хван оказывается почти у самого носа младшего. Он садиться перед ним на корточки, смотрит в янтарные заплаканные глаза и млеет от их красоты. Феликс словно фарфоровая кукла: такая же хрупкая и до безумия завораживающая своей красотой. Мальчик причмокивает опухшими от слез губами, и Хенджин еле держится, чтобы не провести по ним пальцами, не почувствовать их мягкость своими. Из-под футболки таращатся острые крылья ключиц, и Хван себе уже не отказывает в том, чтобы провести кончиком шершавых пальцев по ним. Ликс дёргается, следит за движением чужой руки и глотает слёзы, боясь двинуться. Как и думал Хенджин — у этого мальчика даже кожа, словно бархат. — Я никому не скажу, — дрожащим голосом выдавливает из себя Феликс, — Пожалуйста. Хенджин усмехается. Перемещает руку чуть выше, поглаживая тыльной стороной румяную мокрую щёку. В его глазах нету и грамма снисходительности, и от этого Феликсу хочется разрыдаться. — Конечно не расскажешь, — цепляет его подбородок альфа, — некому будет. И целует. Прижимается к чужим губам, сдавливая в руках хрупкую тонкую шею и целует. Феликс мычит, руками в плечи чужие упирается и пытается оттолкнуть. Хенджина это только больше раззадоривает. Он омегу вжимает в стену, терзает сахарные губы до крови и улыбается, когда чувствует дрожь его тело под своими горячими ладонями. Альфа его приподнимает, ставит на дрожащие ноги и сильнее прижимается. Хёнджин подставляет дуло пистолета к груди замершего паренька, и умиляется. Это детская невинность завораживает. Тело под его оружием дрожит, слёзы пускает. Феликс голосу не подаёт до последнего, молчит, на Хвана смотрит. В горле ком застревает от ужаса быть убитым. Взгляд уничтожающий на себе перенести не может. Пистолет потихоньку опускается ниже, задевает пупок и останавливается на препятствии в виде резинки штанов. — Как тебя зовут, прелесть? — спрашивает Хёнджин. — Феликс, — шепчет омега, смотрящими полными боли глазами на альфу. — Красивое имя, Феликс, — выдыхают ему в губы, будто смакует на языке такое приторно сладкое имя. Судорожное дыхание становится громче, когда Хёнджин другой рукой развязывает узелок на штанах, кивая Ликсу. Тот стянуть не решается, руками намертво в шёлковую ткань вцепляется, будто за последнюю спасительную нить, и держится. Хёнджин открыто смеётся над его отчаянными попытками сопротивляться. — Ты не сбежишь, — шепчет на ухо дрожащему парню, пуская по телу неконтролируемые разряды тока. Оружие скользит по гладкой коже, очерчивает впалый живот и давит, то отпускает, играя на нервах мальчишки. Хёнджин футболку почти до самого горла задирает, на содрогающуюся от его манипуляций грудь смотрит, как та вздымается судорожно. Альфа откровенно смеётся, а у Феликса мозг плавится, его будто парализует, поджимая губы в страхе. Резинка все еще мешает, и Хван ничего больше не делает пару мгновений, пока не припечатывает омегу к столу рядом, с которого альфа успевает смести всё, до того, как уложить парня. Феликс вскрикивает от неожиданности, вниз смотрит и трясется. Его футболка оказывается разодрана и откинута в сторону, под жалобный скулеж омеги на столе. Резинка легко поддается, и Хёнджин ладонью пах обхватывает, давит, сжимая через ткань тонких боксеров. Омега выдыхает через зубы, хватается за ладонь его мучающую и пытается сместить. Хёнджин дуло пистолета на место возвращает, соски торчащие задевает и к лицу поднимает. Линию скул обводит, облизывается вновь, когда Феликс губу кусает до крови, стараясь звука лишнего не издать, пока на грани сумасшествия находится. Пистолет перемещается ко рту, и омега непонятно косится на альфу, жалобно смотря в голубые глаза. — Возьми его в рот, детка, — и Феликс мычит, пытается сопротивляться, но его попытки на корню обрубают. Хёнджин хватает того за руки и над головой заламывает. смотрит пристально на покрасневшее лицо и любуется в сотый раз напуганным лицом, жарко, в самое ухо выдыхая, — возьми, или пуля в глотке застрянет. Феликс плачет, слезы горькие по щекам скатываются, а рот сам приоткрывается немного, но этого хватает, чтобы альфа дуло просунул, пока пухлые губы обхватывают его оружие. Хёнджин заставляет его брать глубже, пистолет касается неба, раздражает его, и Феликс мычит сквозь слезы, пока его рот трахают так унизительно. Хван руки его отпускает, но свои действия продолжает. Омега ослушаться не смеет, пораженный происходящим, принимает, обсасывает оружие, руки в кулачки сжимая. Хенджина ведёт. Омега под ним дрожит, так отчаянно насаживается ртом на дуло пистолета, так жалко смотрит своими неземными оленьими глазками прямо в самую душу, что альфа медленно умирает сам, лаская свои уши сдавленными вздохами. Он одной рукой оглаживает нежную кожу и кончиками пальцев вздутые соски задевает, умиляясь с мычания младшего. Ведёт дорожку до самого копчика, сминая в руке мягкую ягодицу, не прекращая толкать оружие в рот мальчика. Феликс давится, закашливается, и Хёнджин его жалеет — слюнявым пистолетом по щеке сначала ведет, улыбаясь, видя как губы покалеченные дрожат. Феликс глаза опускает, слезы по щекам пускает и цепляется за плечи альфы. Хван улыбается, рукой подбородок подцепляет и смотрит, заставляет на себя взгляд поднять. — Не смей опускать взгляд, — дрожь по телу от своего баса пускает. Пистолет летит в сторону: Хёнджин хватает омегу под бёдра, к себе притягивает, заставляя чувствовать не двусмысленный бугорок в штанах и стягивает мешающую вещь с ног младшего, заставляя того предстать перед ним нагим. Феликс краснеет, пытается колени вместе свести, но его попытки тут же пресекают, раздвигают обратно: Хёнджин обводит взглядом сочащийся предэякулятом член младешго, усмехается и бровь выгибается, смотря прямо тому в глаза. Феликсу хочется провалиться от стыда: он руками закрывает лицо, отворачивается, лишь бы не видеть, как альфа его бесстыдно рассматривает. — Не прикрывайся, твое тело — совершенство. Дай мне им насладиться. Лицо омеги багровеет, он губу свою кусает, сразу же ойкая от боли. Хенджин двумя пальцами колечко мышц сжавшееся обводит, капельки смазки по краям собирает, глаза закатывает от сладкого запаха, разносящегося по помещению. Хёнджин под тихое «терпи» толкается в горячую узость сразу на два пальца, шикает от того, как узкие стенки выталкивают их поочерёдно. Растягивает, каждый стон ловит, каждую эмоцию сканирует. Феликс сходит с ума. Хочется взвыть, оттолкнуть от себя и бежать. Страх все еще на затворах сознания плещется, и только желание его переигрывает. Омега подлетает на столе, когда альфьи пальцы комочек нервов задевают, а глаза у Хёнджина за секунду темнеют: он резко вбивается под нужным углом, наклоняется, на шее ряд отметин оставляяет, от мальчика, под ним мечущегося теряется. Феликс не знает, не понимает ничего, когда за плечи цепляется, когда стонет громко и еле держится, чтобы не начать умолять о большем. Это неправильно. Мозг подкидывает картины мертвого, лежащего в своей луже крови Минхо, и только это позволяет в реальность вернуться. В реальность, где его на столе имеют «кровавыми» руками. Хёнджин видит, как мучает парня. Как тот старается балансировать на грани сознания и желания, и второе однозначно пересиливает. Хван ножки тонкие себе на плечи закидывает, пряжкой ремня дергает и руки омежьи ими скручивает. Феликс не сопротивляется, только слезы обиды глотает, душит в себе желание врезать альфе. Руки оказываются скованными ремнём над головой, ноги раздвинутые покоятся на плечах старшего и омега скулит от смятения. Хёнджин больше терпеть не может эту пытку — видеть такое очарование, без возможности подчинить себе. Чёткий, звонкий шлепок о ягодицы младшего, где альфа наполняет его одним движением. Феликс умирает, он готов в этом поклясться, потому что его разрывает изнутри от боли и от приятной дрожи. Хёнджин за талию узкую его хватает, на себя с дикой скоростью насаживает, не дает расслабиться. Головка члена идеально проезжается по простате, Феликс захлебывается от возбуждения, от стыда, которым его окутала обстановка. Хлюпающие звуки и шлепки двух тел настолько сильно отдаются эхом, что Феликс думает — их точно слышат. Не хочет, сдаваться желанию совсем не хочет. Хёнджин замедляется, смотрит на него неотрывно, взмокшую прядь волос за ухо заводит и лицом, полностью мокрым любуется. — Проси, — говорит. — Не убивайте меня, — шепчет младший, а Хёнджин, не сдерживаясь, смеется. — Ты не умрёшь. Я заберу тебя к себе, — ведёт носом по потной шее, продолжая хаотично двигаться в рванном темпе, — Я хочу видеть такое сокровище у себя дома, в своей постели и с моим следом от зубов на шее, — и в подтверждение своих слов, обводит кончиком языка ключицу, от чего по спине у Феликса пробегает холодок. — Не надо, — младший вздрагивает от слов про метку, пытается отпрянуть, толкает в грудь Хёнджина. — Я хочу съесть тебя, настолько ты сладкий, — облизывает ушную раковину альфа, усмехаясь на судорогу, прошедшую по телу, замедляется, языком играясь с найденной точкой. — Пожалуйста, — смотрит затуманенно Феликс, не сдерживая стоны. — Умоляй. И Феликс умоляет, пока его тело немеет от скорости старшего, пока от толчков он не ловит звезды перед глазами, пока стол не начинает ходить ходуном от их игр. Хёнджин нетерпелив. Хёнджин опасен, и это совершенно точно заставляет Феликса опасливо сжиматься каждый раз, когда он на его глаза натыкается. Хван как его увидел, голову потерял. Эти веснушки, россыпью лежащие на лице, глаза, так преданно смотрящие даже сейчас, изгибы тела и молочную кожу, на которой так идеально смотрятся его отметины. Хёнджин его переворачивает, заставляет упереться в твердую поверхность локтями и в волосы белоснежные зарывается, оттягивает назад и под аккомпанемент с хриплыми стонами мальчика, вбивается в податливое тело. Феликс кричит, когда головка упирается прямо в простату, бьёт руками по столу, выгибается, обрызгивая весь торс своим семенем. Хёнджин изливается прямо в парня, кладёт руку на надутый от спермы живот, облизывая потрескавшиеся губы. Рукой давит на живот, усмехается с того, как дергается мальчишка на столе и просит прекратить. — Ты полностью заполнен мной, моей спермой, тебя обнимают мои руки, — шепчет во влажное ухо Хёнджин, — Ты — мой. И в эту секунду комнату оглушает крик Феликса, в шею которого Хван всаживает свои клыки, даёт яду протечь в кровь омеги, отпечать раз и навсегда. Он выходит из него, аккуратно кладет на стол обессилевшее тело и отходит назад, наблюдая, как лишённый сил, Феликс отрубается прямо там. Хёнджин им любуется: уставшим, со стекающим по ногам семенем, опухшими от слез глазами и кровавым укусом, который так правильно смотрится на бледной коже парня.***
— Ало? — выдыхая облако дыма, отвечает Хёнджин, — Да, бросьте где-нибудь на дороге. Пусть подумают, что разбился, — поворачивается, смотрит в окно балкона, наблюдая за спящим в кровати омегой и улыбается, — Чан, найди мне сведения об одном омеге.***
