Воровка

Едва обвиняемую ввели в допросную залу, как дознаватель Тален сразу же понял о ней всё. Опыт преданной службы Секции Закона в Коллегии Дознания брал своё. Девушка была молода, худа, бледна, испугана и страшно тряслась. Дурное состояние одежды, тусклые волосы, уже пожухлые от тяжёлой работы руки и совершенно затравленный взгляд… Тален многих видел таких на своём веку. Они все происходили из бедных деревенских семей, чаще всего — старшие дети в многочисленной семье, вынужденные брать на себя не только тяжёлый труд по дому, полю и огороду, но и присматривать за братьями-сёстрами, такие девушки ломались. Уверовав же в птицу счастья, в благословение Луала и Девяти Рыцарей Его, собирали нехитрые пожитки, а затем в предрассветной хмари рвались к большой дороге. Там их подбирали ранние торговцы и доставляли до столицы, где беглянки вдруг обнаруживали, что не так хитры и удачливы, как им казалось. У каждого города есть периода падения. Сейчас в столице, нервной от заговоров, политического и экономического кризиса и было то самое падение. Секцию Закона распирало от дел, бумаг, заданий и обязательств, а на улицах спокойнее не становилось. И эта девушка, как и многие другие до неё, оказалась у разбитой двери, за которой никакого счастья её не ожидало. Работы в столице не хватало даже её обитателям. Тален прекрасно это знал. Знал и те варианты, что оставались беглянкам. Их было немного: вернуться домой; побираться в надежде на удачу или пока не убьют не желающие делиться территориями городские попрошайки; горбатиться на самой чёрной и низкой работе за жалкие гроши; оказаться на работе в одном из тех переулков, куда никто из честных горожан никогда не заглядывает (во всяком случае, на словах, в диалоге с другими честными горожанами); или встать на путь преступлений. Девушка была худа, но не настолько, чтобы стать выгодной добычей для банд. Они для мелких дел предпочитали брать совсем детей, а для другой преступной работы девица не годилась. Помыкавшись — Тален ясно читал это в её серых глазах, девушка поняла, что неудачлива, слаба против столицы, но, видимо, преисполненная гордыней, отказалась возвращаться домой. Зато не отказалась воровать. Вот и оказалась она один на один с дознавателем Таленом. Всё это он видел. Пленницу мелко-мелко трясло. Она боялась взглянуть на Талена, боялась своей участи, а он с абсолютной тоской наблюдал за ней. Это у неё — мелкой воровки сегодня решалась вся её судьба, а у него был обычный четверг и его больше занимала мысль о том, что сегодня будет на обед… Но нужно было работать. Тален спросил равнодушно: -Имя, возраст, место рождение. -Аме, — пискнула девушка. -Возраст? — напомнил Тален. -Семнадцать, — прошелестела воровка. -Это плохо, — спокойно сказал Тален. — С семнадцати у нас смертная казнь. Девушка чуть чувств не лишилась, но Тален предостерёг: -Это я на будущее. пока обойдёшься клеймом. Аме выдохнула. Тален мрачно молчал. Клеймо — это, конечно, не смертная казнь, но это — прямой позор и путь к рецидивному преступлению. Клеймо — это точное отречение от приличной работы и заработка. Это отсутствие возможности вступить в приличный брак. Мыкаться теперь Аме по мелким работкам среди таких же как она запутавшихся и заблудившихся, спины не разгибать и ждать смерти как облегчения. Впрочем, это не всем под силу. Некоторые не выдерживают — осуждённые по-лёгкому, но клеймённые, решаются повторить свою выходку в надежде на куш. А тут уж спуска не будет. Так что — клеймо — это тоже казнь, только медленная. От этого и более жуткая. Но кто-то должен выполнять низкую работу, на ком-то нужно экономить, и поэтому закон будет милостив, обойдётся клеймлением. Но Тален был мрачен не по этой причине. Ему вдруг вспомнилось, что в последние две недели вся Секция Закона на обед получала рыбу. Тален её вообще не любил, но для разнообразия принимал. На второй день был уже в недоумении, на четвертый в раздражении… и сделать с этим никто ничего не мог — какие-то проблемы в Коллегии Продовольствия пересадили всех с мяса, птицы и грибов на рыбу. Две недели! Тален сомневался что сегодня ситуация изменится. Аме же чуть порозовела. Она боялась смерти, цеплялась за жизнь отчаянно, прежде не подозревая за собой такой цепкости, поэтому и попыталась воровать… -А это больно? -А? — Тален вынырнул из своих мыслей. -Клеймо… — она еще не верила, шептала. -Конечно! — Тален фыркнул. — Конечно же, это больно. Это же навсегда. Тьфу ты… Он допрашивал Аме сухо и равнодушно, как подобало обращаться с мелкими преступницами, которых Тален не выносил ещё больше, чем преступников матёрых. Всё, что дознаватель прочёл с первого взгляда, оказалось правдой. Аме мыкалась по столице, неприкаянная, ненужная, разочарованная во всех, а больше того в себе, не знала, где и у кого искать помощи, еды и крова, вот и отчаялась. Причём, выходило так, что в первые пару раз у неё всё получилось, но на третий раз подняли шум… Тален записывал, почти не слушая. Он думал об обеде, о том, что не успел позавтракать, что если сегодня опять будет рыба — ему останется только в отставку подать, ведь работать в таких условиях совсем невозможно! Записав до конца показания, которые были и без того очевидны, Тален сухо объявил приговор: клеймление. -А вы не будете меня судить? — Аме даже рот разинула. — Судьи… -Луал! — Тален закатил глаза, — да, соберётся Судейство ради какой-то воровки, конечно! Он лукавил. Ещё полгода назад собрались бы, чинно разбирали бы её дело, допрашивали бы сумрачно и монотонно. Но это полгода назад. Сейчас Судейство обложилось бумагами по более важным делам, бегало туда-сюда, выпучив глаза, впервые встретившись с потоком заговорщиков, мятежников, бунтовщиков, которые были куда более опасны. Коллегии Дознания были переданы чрезвычайные полномочия: выносить приговор по мелким делам на месте. Аме этого не знала. Теперь её снова затрясло. Она думала, что будет суд, что она сумеет разжалобить Коллегию Судейства, и те избавят её и от клейма… Тален сунул ей под руку протокол допроса: -Подписывай. А сам подумал, что если сегодня будет рыба под чесночным соусом — это ещё ничего, всё лучше, чем под затиркой из луговых трав. Аме деревянной рукой подписала. Она плакала. Она знала, что клеймо — это больно, но не знала, что физическая боль — это ещё не самое страшное, что её ждет. Но всё же — ей было спокойнее — хотя бы не казнят! А то в тюрьме, в ожидании, пока её вызовут, Аме уже простилась с собою и с жизнью. -Пошли, — буркнул Тален, поднимаясь. -Куда? — Аме всё не могла сообразить. -На клеймо! — рявкнул Тален, уставший от этой непроходимой дурочки. -Сейчас? — Аме послушно встала. Она привыкла к послушанию в Коллегии очень быстро. в первую ночь в тюремной камере Аме встретилась со своей же истерикой, валялась у дверей, выла, прося её выпустить. Заткнули её быстро, объяснили тут же доступно: Дознание лучше слушаться. Под конвоем из двух дознавателей, Аме — скованная в руках, семенила по улице за уверенно шагающим Таленом. Тален же вёл процессию от мрачного здания Коллегии по двору, к маленькому невзрачному двухэтажному домику с какой-то темнеющей вывеской. Аме не успела её прочесть: ей вообще плохо давалась грамота, а Тален уже стучал в дверь, закрывая табличку. На стук вышла девушка, от силы лет на пять-шесть старше Аме. Она была облачена в строгий чёрный костюм с эмблемой: перекрещенный меч и топор — знак Коллегии Палачей. Аме увидела, попыталась дёрнуться, даже забарахталась в цепях, но конвой живо вернул мятежницу на место. Тален же и ухом не повёл. -Чего? — спросила девушка холодно. -Арахна, где Глава вашей Коллегии? — Тален говорил с лёгкой насмешкой, свысока, пытаясь обозначить то, что означенная Арахна — это ничтожество, с которым он не желает иметь ничего общего. -Ты не имеешь права допрашивать меня в отсутствии Главы моей Коллегии, — ответила Арахна с презрением. — параграф одиннадцать, пункт семь кодекса Секции. Тален едва не забранился. Не так давно один из дознавателей, имеющий даже среди своей Коллегии кличку «бюрократическая сволочь» вцепился в какую-то бумажную мелочь, годами игнорируемую всеми. Мелочь навела шум, заставила перерыть все бумаги в Коллегии Дознания и долетела даже до маленькой (всего-то четыре или пять человек) Коллегии Палачей. С тех пор Коллегия Палачей в отместку тоже была «бюрократической сволочью» и требовала всё делать по параграфам и кодексам, упиваясь затягивающейся волокитой и бумагомарательством. От них самих требовалось не так много — приводить приговор в исполнение, да вести журналы — кого, как, когда и за что покарали именем закона. А вот Коллегия Дознания взвыла и ещё крепче возненавидела свою «бюрократическую сволочь», не сумевшую промолчать там, где годами молчали другие. -Я не допрашиваю, — мягко заметил Тален, пытаясь сгладить конфликт. — Я спрашиваю. -Спрашивать ты можешь в рамках запроса от Коллегии Дознания, — отозвалась Арахна с готовностью, — параграф семнадцать… -Я кодекс знаю, — сообщил Тален. — Я привёл работу. Он смирился с тем, что придётся иметь дело с Арахной. До обеда Тален рассчитывал управиться, а оставалось не так много времени и если продолжить выяснение, то можно и на обед опоздать (а если там опять рыба, то придётся есть её холодной, что много хуже), да ещё и в конец испортить отношения с палачами. Конечно, палачей не любили и боялись, даже больше, чем Дознание и Судейство, ведь деятельность тех и других была скрытной, где-то кого-то поймали, кого-то осудили. А палачи публично карали. Ну, последние полгода уже не всех успевали публично, но карали — за это их можно было презирать. Арахна взяла протянутый лист от Талена, пробежала его глазами, взглянула на притаившуюся Аме — в голове незадачливой воровки даже пробежала мысль, что, может быть, эта девушка её пожалеет и отпустит? Мысль была нарочито безнадёжной, исходила из человеческого «а вдруг» — такого вредного, губительного и неисправимого. А вдруг произойдет то, что не должно произойти? Не произойдёт — Арахна давала присягу Коллегии и Закону. -Здесь нет печати Судейства, — Арахна была неумолима. Её лицо светилось торжеством. Однако к тому, что наказание для воровки отсрочено, это не имело никакого отношения. Для Арахны воровка была такой же рутиной, как и для Талена. И сама Арахна, проспавшая завтрак, тоже хотела уже на обед. -Да брось! — взмолился Тален, — ну всего лишь печать! Сама знаешь, они закопались там… -Здесь нет печати Судейства! — Арахна улыбнулась — широко и жутко. — Без неё я не возьмусь. И никто не возьмётся. -Да чтоб тебя! — Тален обернулся на Аме, будто бы это она во всём виновата. — Арахна, милая, но мы так провозимся до самого… -Здесь нет печати! Тален помрачнел, но ненадолго. Внезапно лицо его осветилось детской радостью: -Я пойду в Коллегию Судейства за печатью, но ты пойдёшь со мной. Так по параграфу двенадцать, подпункт… Арахна фыркнула: -Напугал! В следующее мгновение они уже все вместе, с конвоем и пленницей, которая уже устала даже плакать от своего унизительного, затягивающегося пути, и спотыкалась обо всё подряд. В Коллегии Судейства их встретил молодой мужчина, вынырнул откуда-то из-за полок и спросил: -Вам чего? О…Арахна? Тален? -Печать дай, а то эта работать не хочет, — не преминул пожаловаться Тален. -Не имею права работать, — напомнила мстительная Арахна. — Привет, Авис! Авис оглядел процессию, хихикнул и куда-то унёсся. -Ненавижу его, — доверительно сообщил Тален, как будто не было для него снующих судей, молчаливого конвоя и никчемной воровки. — Ходит вечно, спорит со мной о методах! -И с нами, — пожаловалась Арахна, также не принимая во внимание присутствующих. Для неё все это было рутиной. — Недавно спорил со мной о том, что я — палач. Мол, недостойно для женщины. -Тяжело, я бы сказал, — пожал плечами Тален. — Всё-таки… -Уловки есть, — прервала Арахна, — попадёшь на эшафот — покажу. Да не бойся ты — пошутила. А вообще, конечно, всё это нелегко, но путь закона и не может быть лёгким. Порою приходится переступать через всю свою суть, но выполнять долг. Аме хотелось плакать, но она совсем охрипла от слёз и судорожно всхлипывала, не умея восстановить дыхание. Ей хотелось, чтобы было поставлено уже проклятое клеймо, чтобы всё это кончилось и она убралась от этих равнодушных людей подальше, плакать, смывать свою обиду и боль. Хотелось кричать: «а я? Здесь я! Я не хочу слушать о ваших спорах! Я хочу жить». Но кричать её отучили в первую ночь в тюремном заточении. Тален хотел что-то сказать, но к ним лёгкой походкой подошёл Авис. В руках он сжимал коробочку с чернильной печатью. В глазах его плясала настолько откровенная радость, что Тален не выдержал: -Чего бодрый такой? -А я сейчас с вами поделюсь и вы тоже взбодритесь, — заверил Авис, ловко помечая нужные листы Талена. — Друзья, у нас сегодня на обед будет оленина! Арахна и Тален издали одинаковой булькающий звук радости. -Да ты что? — первой опомнилась Арахна. — Не врёшь? -У начальства слышал, — Авис светился. — Представляете? -Наконец-то хорошая новость! — оценил Тален, повернулся к Арахне, — давай покончим с этой, сегодня опаздывать на обед нельзя, а то достанется холодное! Арахна уже спешила к выходу. -Живее! — поторопил конвой Тален. *** Они расположились в подвале Коллегии Палачей. Арахна спешила — она быстро прокаливала печать с отвратительной грубой надписью: «вор». Три буквы, запечатлённые навек на нежной девичьей коже должны были навсегда изменить её жизнь. Но Арахна об этом не думала, она думала о том, что на обед будет наконец-то оленина, а не рыба, что через две недели кончается сезон и нужно будет считать растраченные мотки верёвки и писать отчёты, а ещё о том, что скоро будет празднество одного из Девяти Рыцарей Луала, и будут танцы и она будет танцевать с Ависом… Но руки её помнили работу и действовали сами. Аме пришлось зажать во рту скрученный жгут, от которого несло чем-то кислым, затем вытерпеть промазывание лба какой-то белой дрянью, похожей на жир, но с каким-то тухлым запахом. А затем была боль. Такая боль, которую нельзя описать и которая, кажется, убивает мгновенно. Она заполняет всё человеческое сознание, не оставляя даже мысли: «за что…», она выжигает всё ослепительной секундой, скручивает, отзывается в каждой клеточке тела. Но это ещё ничего. Вместе с болью приходит страшное осознание: заклеймена! Аме привиделась её родная деревня, из которой она бежала босая, вспомнилось мирное ровное небо, сероватый домик, где она жила с семьёй — многочисленной, накормленной не до сытости, но всё же всегда накормленной и дружной. Но вдруг захотелось большего, а рассчитать она не умела. Рванулась к тракту, обдирая о камни ступни, бежала, пока не встретил её торговый обоз, а потом — потом череда бесконечных унижений, голод, от которого тошнит, судороги от ночного холода, страх — животных страх от каждого дня и ненависть ко всему и всем. И дрожь в пальцах, дрожь… Видения отступили. Аме вдруг поняла что жива. Глаза воспалены от жара и слёз, рот перекошен в немом крике, а во лбу затихающий пожар, который затихает от умелых прикосновений мазью. -Очнулась? — Арахна прекратила обрабатывать лоб преступницы, а встретив её интерес к действиям, объяснила. — Порядок такой. Боль снимает и от нагноений всяких… Арахна смутилась, махнула рукой: -Иди отсюда. -Бумагу не забудь, — Тален сунул в дрожащую руку непонимающей Аме лист, — здесь говорится, кто ты и за какое преступление клеймена. Патруль будет проверять. Давай, пошла, пошла… Конвой потащил обессиленную и навсегда мрачную Аме наверх, туда, где её ничего не ждало, кроме грязи и слабости жизни. жизни, перечёркнутой ею самой. -Думаю, скоро мы её увидим, — сообщил Тален, когда Аме скрылась. Он почти как наяву видел её растерянную от своего освобождения, оказавшуюся вдруг на улице с листом бумаги, слабостью всех чувств и горящим лбом, облегчённым от боли, но не исцелённым, изувеченным. Она должна поплестись куда-нибудь к рынку, ещё не понимая, что все от неё будут шарахаться. Затем, не найдя понимания и монетки на хлеб, пойдёт по дворам, где-нибудь ей повезёт…или не повезёт. Талена это мало интересовало. -Что она хоть своровать-то пыталась? — спросила Арахна, складывая инструменты своей работы в быстром порядке. -Да рыбу, — отозвался Тален. — Торговка заметила. Руки Арахны странно дрогнули. Она замерла на мгновение, но потом вернулась к своим действиям. -Потом помоешь, — напомнил с досадой Тален, — обед бьют, слышишь? Там мясо. Ты какой соус возьмёшь? Я хочу клюквенный, он замечательно идёт к мясу. Хотя, если будет картошка, то, пожалуй, чесночный. Может быть, даже двойной. А если будут овощи, то грибной, знаешь, какое сочетание получится? Загляденье!