обращение к миру (мечты должны вдохновлять)

— Ты знаешь, что это такое? Гань Юй не ждёт ответа. Она лишь смотрит на адепта, сидящего на дереве над ней, с каменным лицом, который внимательно смотрит на неё. Она перебирает мягкие пушистые семена в своей руке. — Это семена одуванчика. Их приносит ветром из Мондштадта. Это их версия шелковицы. Поднимается ветер, и одуванчики взлетают в небо, — она мягко улыбается. — В них такое же чувство свободы, как и у их архонта Барбатоса. Это ведь он помог спасти тебя вместе с Мораксом, верно? На этот раз Алатус коротко кивает. Его золотые глаза следят за семенами одуванчика, когда их уносит по ветру. Он немного откидывается назад, чтобы они не застряли в его длинных волосах; Гуй Чжун перевязала их сегодня, но зелёные и чёрные пряди, тем не менее, свободны. — Я слышала, что мондштадтцы начали делать из них какое-то вино. Можешь себе представить? — она смеётся: — Кажется, что это так много работы, чтобы извлечь из них любую жидкость. Я бы предпочла работать секретарём, даже, если бы была война. Она встаёт и потягивается. Алатус не покидает дерево, но тянется к нижней ветке. Солнце вот-вот сядет. Над далёкими вершинами Заоблочного Предела это почти похоже на всплески золотой силы Рекса Ляписа. Идя по сырой тропинке, Гань Юй поднимается на свою любимую гору. Могучий Повелитель Небесных Пределов называл его своим, но… с тех пор это было общее место отдыха, хотя мало кто осмеливался нарушать здешний покой. Не то чтобы Могучий Повелитель Небесных Пределов возражал. Он всегда любил болтовню оживлённой семьи. Достигнув пика, она больше чувствует, чем слышит, как Алатус приближается. Она не оглядывается — к настоящему времени поняла, что слишком пристальный взгляд отпугнёт его, — но она слышит шелест травы соломенного цвета. Вздохнув, она садится на один из плоских камней на вершине. Небо превратилось в яркие полосы цветов — яркие пурпурные, розовые, жёлтые… она произносит тихую молитву о том, что ещё один день пришёл и ушёл. — Хранитель Облаков сказал мне, что разные цвета на закате представляют собой затяжную волю падших, — Гань Юй украдкой оглядывается назад. — Они очень сильны сегодня вечером. Я надеюсь, что все сожаления, которые у них есть, скоро пройдут. Алатус почти незаметно кивает; он поднимает голову, широко раскрыв глаза, отражая всё тепло заката, на которое он смотрит. Возможно, он ищет желания старого друга, возможно, стремится очистить последние клочки существования своего врага — невозможно сказать. Зачастую было очень сложно сказать, что он не статуя, если бы не мимолетные эмоции, которые она замечает в его глазах. Большинство других адептов видят в этом предупреждение держаться от него подальше. Они сердечны, и многие пытаются подружиться с ним (и как они не могли? Каждый адепт жалел его; его жизнь была наполнена трагедиями, которые люди так стремились написать в последнее время), но его отчуждённость быстро сбивала с толку. Если бы у Гань Юй не было инстинктов Цилин, она бы, вероятно, тоже сдалась. Но дружба с Алатусом подобна самому нежному бутону цветка. Его нельзя заставить раскрыться, но его нужно лелеять с правильной заботой, и только тогда он решит, хочет ли он расти. (Она подумала, что Гуй Чжун звучала умно, когда это сказала.) Гань Юй замечает цинсинь на краю горы, лениво колышущийся на тёплом ветру сумерек. Она хватает его и колеблется. — Ладно, это может показаться странным, но… — Алатус поворачивается к ней, но молчит. Ничто не может быть для него «странным», особенно после того, что он пережил. — Цинсинь очень вкусные. Горькие, но есть цветочный привкус, который просто… — она вздыхает. — Хочешь попробовать? Якша смотрит на лепесток, который она ему предлагает. Он на мгновение сжимает кулак, затем тянется к нему, держа его так, как будто тот может сломаться в любой момент. Это всегда было единственной вещью, которую она чувствовала странно — не в плохом смысле, просто… Он всегда держит вещи с предельной мягкостью. Он чувствует (тревожный, подавляющий) диссонанс с его историей. Она отталкивает эти мысли; это мирная ночь, которую нужно смаковать, и которая станет более редкой, когда война снова начнётся. Патовая ситуация была облегчающей, но конечной; любое существо, рождённое любовью или кровью, могло видеть, что столкновение богов Ли Юэ будет продолжаться до тех пор, пока не останется только один. Она и Алатус оба знают это, даже у одного гораздо больше опыта, чем у другого. Временами ей больно; он достаточно молод, чтобы быть её младшим братом, но он прошёл через большее, чем даже некоторые из старших адептов. Иногда Гань Юй задаётся вопросом, осознает ли он всю степень ужасов, которые пережил. Она откашливается, хотя и не разговаривала, и откусывает кусочек цветка. Как только она проглатывает его, Алатус съедает свой. Её губы приподнимаются, когда его лицо морщится от вкуса. — Ничего страшного, если тебе это не нравится. Я знаю, ты привык к более сладким вкусам, — Алатус всё ещё жуёт лепесток, несмотря на очевидную ненависть к нему. Это мило, прежде чем она вспомнит, почему. — Может, я как-нибудь попробую приготовить тебе миндальный тофу? Возможно, он будет не так хорош, как у Хранителя Облаков, но… Он качает головой. На мгновение открывает рот, потом закрывает. Она наклоняется к нему, и слышит его бормотание: — Тебе не нужно обременять себя моими… плохими привычками в еде. Это первый раз за всю ночь, когда он говорит, и это для того, чтобы унизить себя. — Это не будет в тягость, — явно неубедительно она добавляет: — Я собираюсь перейти к человеческому образу жизни, как только закончится война, и мне нужно будет уметь готовить, верно? Так что было бы неплохо немного попрактиковаться, особенно если это поможет кому-то другому. И я приготовлю что-нибудь для тебя, когда ты придёшь ко мне в гости. Его взгляд опускается. Он нерешительно кивает, и её улыбка становится шире. Какая-то часть её сомневается, что он посетит её, когда война закончится. Бывают моменты, когда Гань Юй сомневается, что кто-то из них доживёт до конца — что когда всё, ради чего они работали, наконец-то осуществится, они присоединятся к бесконечному списку павших друзей. Эта мысль причиняет ей боль больше, чем настоящая рана. Простые надежды на будущее помогают ей двигаться вперёд. Гань Юй должна запланировать обед с Хранителем Облаков, чтобы рассмотреть подготовку к этому новому человеческому правительству; она пообещала Мико, что у них будут ежегодные встречи, как только Инадзума и Ли Юэ не будут втянуты в войну; она и Индариас хотят провести отдых друг с другом; также она и Алатус встретятся за десертом, когда захотят. Им нужен перерыв от их непрерывных обязанностей. Маленькие обещания, которые шепчут миру её самую большую надежду: она здесь, чтобы остаться. Это то, что составляет жизнь адепта; или, по крайней мере, они составляют жизнь полуцилина. Гань Юй ложится в траву, чувствуя мягкий солнечный свет и ветерок на лице. Наконец-то она слышит, как Алатус сутулится. Война жестока и неумолима, и взросление на войне, как у них, навсегда оставляет шрамы. Но в такие вечера, как эти, где всё тихо, за исключением тонких, сонных дыханий ветра, Гань Юй помнит, что война не будет определять их.