Полицейский и вор

30 лет назад – Рот закрой, ворона залетит. Отчаянно ревевший Хосок от удивления успокоился, рассматривая тощего мальчика напротив, но лишь на мгновение. – Мама сказала, мне сидеть на лавочке. Я на минуточку отошел к фонтанчику попить, а она, наверное, приходила. А меня нет, – он заплакал пуще прежнего, размазывая по лицу сопли и слезы. – Ну и что. Все мамы знают, что потерявшихся малышей привозят именно сюда и находят их здесь. – А тебя твоя нашла? – Еще нет, но обязательно найдет, – уверенно сказал пацан, вспоминая скрюченное застывшее тело своей матери на грязных ступенях притона. – И тебя твоя тоже. Ребенок перестал плакать. – Правда? – Конечно! Я Мин Юнги, но проще Шуга. Так в интернате его прозвали за белоснежный сахарный цвет кожи, не свойственный корейцам. – Хоби, – представился малыш домашним прозвищем. И важно добавил. – Чон Хосок. *** В свои восемь анемичный субтильный Шуга выглядел от силы на пять, но был уже видавшим виды тертым калачом. Он жил на улице, приторговывал наркотиками, подворовывал, и знал о жизни столько, сколько не каждый взрослый. Сюда он попал год назад, когда сбежал из наркопритона, бывшего ему домом несколько лет. Юнги обрывочно помнил свое детство. Молодого сильного папу, подбрасывающего его в воздух, смеющуюся маму, их счастливые общие вечера. Они жили в маленьком домике в поселке на берегу. Он помнил день, когда другие рыбаки вернулись без отца, его смыло волной, и тело так не нашли. Мать была совсем юной девушкой. Сперва перебивалась случайными заработками, а потом попала в услужение в богатый дом. Ей разрешили, чтобы ребенок жил с ней, и он в четыре года помогал ей, как мог. Вскоре к ним стал захаживать сын хозяев, и мама закрывалась с ним в комнате. После его визитов она была сама на себя не похожа: то плакала, то смеялась, то смотрела подолгу в стену, не узнавая Юнги. Ему было страшно, он не понимал, что происходит. И тогда он впервые услышал слово «наркотики». Вскоре их выгнали на улицу, и они нашли пристанище в странном и страшном месте. В заброшенном здании завода на окраине был наркопритон, причем одно его крыло приспособили для жизни в сносных условиях. Полиция была прикормлена и даже не совалась сюда. Мать убиралась, обстирывала, готовила, а также сексуально обслуживала боссов. Юнги рано понял, что такое секс. За дозу приличные мальчики и девочки часто расплачивались своим телом. А дети местных обитателей вообще были разменной монетой. Приезжали респектабельные клиенты на крутых машинах и увозили их, а порой и не возвращали. Никого не нужно было заставлять. Люди-тени делали все сами. Юнги сперва не голодал, не носил обноски. Мать, когда была при памяти, заботилась о нем. Но в наркотическом забытье она находилась все чаще и чаще. И скоро забота и о ней, и о себе легла на плечи ребенка. До поры до времени Юнги не трогали, но в один из дней взор наркоторговцев обратился и на мальчишку. Один из мужчин подозвал его и крепко зажал в руках, а второй готовил шприц с инъекцией. Мать мгновенно поняла, чем это обернется и умоляла не трогать его, но ее никто не слушал. И тогда она бросилась своим щуплым телом на мучителя, который от неожиданности выпустил ребенка. – Беги, Юнги-я, беги! Ему повезло, он знал эти катакомбы, как свои пять пальцев и смог спрятаться, пробравшись узкими лазами, а когда все улеглось, выбрался наружу. Понимая, что в ближайший полицейский участок незачем соваться, он пешком проделал путь до центра Пусана и пришел в городское управление. Дежурным офицером оказался стажёр Чон Дон Су, по совместительству будущий отец Чонгука, который проникся историей напуганного пацана. Юнги показал полицейским место, но кроме трупов погибших от передоза уже никого не застали. Его мать тоже была мертва. Наркомафия хорошо замела следы. Ребенка отправили в приют, где с ним долго работали психологи. Соцслужбы делали запросы, полиция искали родных, но никого так не нашли. *** Отец Хосока бросил семью, когда мальчику было два года. Он даже не помнил, как тот выглядел. По рассказам матери он уехал жить в Гонконг. Из разговоров взрослых Хоби услышал, что мама тоже собирается уехать, в другую страну. Хосок тогда даже нашел книжку в детском саду про нее и рассматривал картинки. Япония ему нравилась. Но он туда не попал. Однажды мать оставила его в парке развлечений, сунув в руки шоколадный батончик с орехами, наказала никуда не уходить и ждать ее. Он ждал до темноты, пока охрана не вызвала полицию и его не передали соцработникам. Мать он больше никогда не видел. И никогда не ел шоколад. Не мог. Чимину даже имя дали в интернате. Его нашли в порту в контейнере вместе с другими маленькими детьми, которых собирались отправить контрабандой на органы или для сексуальных утех. Всех, кроме него вернули семьям, которые их искали, но родители Чимина скорее всего сами и продали его торговцам живым товаром. Он, конечно, ничего не помнил о своем раннем детстве и осознавать себя стал уже в интернате, где его семьей стали Хоби и Шуга, взявший их под свое покровительство. Так образовалась их банда – каджок. Если Хосок уже сознательно выбрал Юнги важнейшим для себя человеком, то Чимин интуитивно почувствовал это. Хорошеньких маленьких мальчишек часто пытались усыновить, тогда Хоби показывал потенциальным родителям истинно плохого мальчика, а мелкий просто беспрерывно выл, как сирена. Так что разлучить из добрых побуждений их не удалось, а со временем директор поняла, что эти три сироты и есть настоящая семья друг другу и разделить их больше не пытались. Жизнь в детдоме была вполне сносной: ели досыта, занимались спортом, развивали сильные стороны. Когда выяснились способности Чима к математике, его отдали в спецшколу с уклоном к точным наукам, Хосок вволю танцевал, а у Юнги была даже своя музыкальная студия, где он писал песни для группы из воспитанников, имевшей определенную популярность. На всех творческих конкурсах в системе образования их интернат неизменно занимал первые места. В семнадцать лет Шуга решился прийти на свое лобное место. Все заросло высокой зеленой травой, беспрерывно стрекотали цикады, и днем было даже не страшно. Поднявшись на этаж, скрипя битым кирпичом, парень внимательно обследовал помещение и нашел в расщелине кладки старую истрепанную фотографию. На ней его юная улыбающаяся мама держала за руку девочку помладше. С этой находкой Юнги отправился к своему старому знакомому, полицейскому, расспросить, можно ли по этому фото поискать родных. Чон Дон Су растеряно почесал затылок. – Похоже, парень, ты их нашел. Оказалось, что точно такое же фото есть в его в семейном альбоме. Мать Юнги оказалась сестрой Пэк Хины, жены полицейского и матери Чонгука. В шестнадцать лет она без памяти влюбилась в простого рыбака, но отец не принял ее выбор. Она ушла из дома и была вычеркнута из жизни семьи. И лишь заболев, мужчина умолял младшую дочь разыскать старшую. При его жизни это сделать не удалось, и он наказал отдать половину наследства, если дочь или ее дети все же объявятся. О существовании Юнги тетя даже не подозревала, но, когда встретилась с ним, так и поступила. Так Юнги стал обладателем шикарных апартаментов в набиравшем престижность жилом комплексе Марине-сити и кругленького счета в банке. Дед удачно вкладывал средства в акции, неплохо зарабатывал на дивидендах и с умом распоряжался ими. Чонгуку тогда едва исполнилось три, и разница в возрасте не позволила им сразу подружиться. Сближение братьев происходило уже по мере взросления Чона, для которого Юнги стал авторитетом и кумиром. Узнав о семье матери, Юнги часто спрашивал себя, почему она не обратилась за помощью к родным? Почему хотя бы его не определила в интернат? Почему обрекла себя и его на такую беспросветную адскую жизнь? И не находил ответа. Став совершеннолетним, он попытался оформить опекунство над друзьями, но им разрешили лишь гостевые визиты без проживания. Тогда Юнги отправился в Америку, заниматься музыкой. Позже показал коллегам записи Хосока, которым очень понравились номера. Его пригласили учиться хип-хопу, но тот не соглашался покидать Корею. Юнги знал почему: Хосок все еще ждал мать. Верил, что тогда все же произошло нелепое недоразумение, и она его ищет и найдет. Когда в университет поступил Чимин, Юнги уже вернулся и раскручивал свое дело. Продав ощутимо выросшую в цене квартиру на набережной, он купил то самое заброшенное здание на окраине, которая со временем стала центром активной жизни города, где сделал андерграундный клуб. Верхний этаж был отведен под его жилище. *** Юнги сидел в своем лофте с любимым напитком в бокале. Это место напоминало ему о пережитых боли и ужасе. Но лишь посмотрев страху в глаза, он смог своеобразным способом отдать дань памяти матери и выгнать демонов из темных углов своего прошлого. Хотя и не всех. Когда Тэхен первый раз попал сюда, то закрыл глаза и шестым чувством просканировал пространство. – Это твое личное поле битвы. И ты ещё не окончательно в ней победил… – Тэ положил ему на щеку ладонь, которую Шуга поцеловал, а потом уютно устроился в ней головой, ощутив схождение неземного покоя. В тот раз они не переспали: что значит спешное соитие, когда у них вечность в запасе. Так много Юнги еще никогда не говорил. Тэ слушал, слой за слоем снимая броню и обнажая нежную розовую кожу. «Возрождение» – так обозначил бы Шуга приход Тэхена в свою жизнь. Боль, конечно, его еще донимала, но уже не была тотальной и сдавала позиции одну за одной. Зато Юнги стал уязвимым: у него появилось то, что терять. И последние пять лет бой шел за это его сокровище.