Две страницы

             За окном, в тонкую щель почти сомкнутых штор, пробивался тусклый свет уличного фонаря. Он дробился в каплях осеннего дождя, холодного, назойливого, бесконечно капающего по крышам, стекающего по водосточным трубам, размазывающегося по стеклам. Серое, низкое небо висело над городом уже больше недели, словно огромный, пропитанный слезами платок, накрывший его. Казалось, сама природа стенала в унисон с молодой девушкой, запертой в этой тишине. С Машей. Она была одна в огромной, внезапно ставшей чужой и пугающе пустой квартире. Мама укатила в очередную командировку, а папа... папа был далеко, в своем Питерском «Мышкином доме». Даже Светка, верная Светка, перестала пробиваться сквозь ее молчаливую оборону. Они отдалились. И Мышке – так звали ее все, от папы до одноклассников, – было невыносимо видеть кого-то. Любое лицо, любой звук, любая вещь в этом доме, все впивалось в память шипами воспоминаний, напоминало о том, что она отчаянно хотела вырвать и выбросить. О нем. Обо всем, что было до. Хотелось отмотать время назад, до той секунды, когда мир еще держался на своих осях, до парка, до его слов... Но поздно. Нельзя. А нужно ли? Разве можно склеить разбитое стекло так, чтобы не осталось трещин?              Синее одеяло, в которое она куталась, казалось не теплым убежищем, а соленым, мокрым и ледяным морем. Оно не согревало, а лишь впитывало холод, идущий изнутри, от той ледяной глыбы, что заменила сердце. Даже страницы дневника, который она бессильно сжимала в руках, были влажными от капель. Ее обычно аккуратный, округлый почерк теперь плясал по линованной бумаге, как пьяный, спотыкаясь и падая. Мысли путались, рвались, не желая складываться в слова. Сколько раз она начинала писать? И каждый раз яростно перечеркивала написанное – жалкое, фальшивое, не передающее и сотой доли этой адской пустоты. Никто не мог спасти. Ничто не могло заглушить эту боль, выскоблить эту зияющую рану, вылечить эту страшную, изощренную болезнь. Болезнь, которая возносит на крыльях, и безжалостно швыряет в бездну. Которая дарит солнце, и тут же ослепляет его яростным светом. Которая обещает вечность – и рушит ее в одно мгновение.              Тихий, прерывистый всхлип сорвался с губ. Маша подняла глаза, уставившись в пустоту перед собой. Бездна. Она была внутри нее. Пора бы искать выход, цепляться за обломки себя прежней, веселой, уверенной Мышки. Но сил не было. Ни капли. Казалось, даже вдохнуть – непосильный труд. Только эта всепоглощающая усталость и ледяное онемение где-то глубоко, под слоем острой боли.              Она потянулась, включила ночник поярче. Мягкий свет выхватил из полумрака синюю ручку и раскрытую тетрадь. Дневник. Единственный свидетель, единственный, кто не смотрел с жалостью или неловкостью. Возможно, ее слова покажутся наивными, детскими, глупыми. Но сейчас она была этим потерянным ребенком – маленьким, беззащитным, брошенным в огромном, враждебном мире.              

***

             Здравствуй, мой старый, верный дневничок. Это я. Твоя Мышка. Помнишь меня? Кажется, я забросила тебя на года. Прости. А ты скучал? Я… да. Скучала по тому времени, когда писала тебе радостные глупости. Сейчас мне… Очень плохо. Невыносимо плохо. Я выжата, как лимон, опустошена донельзя. Устала. Устала носить маску «все окей». Устала каждую секунду надеяться, что телефон вот-вот зазвонит его звонком. Устала ждать чуда, которое не случится. Устала терпеть эту боль – живую, пульсирующую, как открытая рана прямо в груди. Устала видеть эти глаза – Светкины, мамины, даже незнакомых людей – в которых читается: «Бедняжка, как ей тяжело». От их сочувствия мне в сто раз больнее! Устала от того, что каждая мысль, каждая, рано или поздно утыкается в него. В Стаса. Раньше мысли о нем были как солнечные зайчики, теплые и радостные. Теперь это острые осколки стекла, которые режут изнутри при каждом движении души. Устала от… Да от всего! От самого воздуха, который кажется густым и удушающим. От тишины, которая звенит в ушах. От этой проклятой пустоты!              Прошло почти две недели. Четырнадцать дней без него. Четырнадцать дней, как мир перевернулся. Почему? Почему он разлюбил? Ты не знаешь? Я тем более… Мы же были счастливы! Или это только мне так казалось? Моё счастье было таким хрупким, стеклянным? Оно разбилось от одного его слова...              Я ловила каждую его улыбку, как мотылек свет. Дрожала от счастья, просто чувствуя его рядом… Всегда рядом. Он понимал меня с полувзгляда, а я его… Мне казалось, что понимала. Больше такого не будет. Никогда. Не у него – у него, наверное, уже все хорошо. У меня. Он встретил другую? Ту, которую сможет любить по-настоящему? Не куклу, а живую девчонку? Зачем ему я? Ты не знаешь? Я ведь… Я просто нарядная марионетка. «Гламурная куколка», думающая только о тряпках и своей персоне… Я люблю красиво одеваться, следить за модой. Это же не грех? Я избалованная. Так его мама говорила. Помнишь? Да… Наверное, она права! Папа – известный модельер, я учусь в элитной школе, у меня есть всё… Зачем я тебе это повторяю? Ты ведь знаешь мою жизнь лучше меня, мой молчаливый исповедник. Но я должна выговориться. Должна.              Я хочу быть актрисой. Мечтала об этом с детства. Ты же помнишь мои первые «спектакли» перед зеркалом? Я так старалась, так верила… И ради мечты выпросила у папы репетитора по актерскому мастерству. Он не мог мне отказать. Его «мышонок» – его слабость. «Хочешь мороженое? Держи целый торт! Хочешь куклу? Самую дорогую, вон ту! Хочешь новый ноут? Но зачем, у тебя же есть? Ну па-а-ап!» И вот он уже достает кредитку… Да. Его мама абсолютно права. Я избалованная эгоистка. И если он ушел… Значит, со мной ему было плохо. Я должна отпустить его! Должна! Но… не могу. Не могу! НЕ МОГУ!!! Валяться в ногах, умолять? У меня еще теплится капелька гордости… Или уже сгорела дотла? Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Ничего не понимаю! Мир превратился в бессмысленный, злой хаос.              Боже, как же я по нему скучаю… Люблю. Безумно, до боли, до тошноты люблю… Друзья молчат. Ни слова о нем. Ни намёка. Может, ты знаешь почему? Молчишь? Ну и ладно! Может, тебя сжечь? Так, чтобы и следа не осталось от этой боли? Нет! Прости, прости… не плачь! Я не брошу тебя. Не так, как он меня.              Я не могу так больше. Совсем нет сил…              Почему? Он сказал: «Нам придется расстаться». ПРИДЕТСЯ! Как будто его заставили! Но почему? Он не сказал! Знаю, знаю! Не кричи на меня в мыслях! Я сама… Я не дала ему договорить. Просто развернулась и ушла. Из нашего парка. Из нашего счастливого места… Помнишь, как часто я писала тебе о наших прогулках там? О смехе? О планах? Мы строили воздушные замки будущего! Вот окончим школу… Он на журфак, я – в театральный. Он мечтал писать статьи о самой талантливой актрисе. Обо мне. А я бы давала интервью только ему. Сидя в уютной гостиной нашего дома… Под шумок, под сопение наших детей. Он так хотел дочку… А я – мальчика. Вылитого папу. Он обожал детей… Теперь этого не будет. Никогда. Нет, не у него, а у меня. У меня этого не будет.              Я не могу так больше. Я таю… Таю от этой любви, которая теперь только жжет и калечит. Все твердят: «Время лечит». «Пройдет». Да, я знаю эти мантры. Но время не лечит. Оно лишь притупляет остроту ножа. Затягивает рану тонкой, хрупкой пленкой, которая рвется от любого неосторожного движения, от запаха его духов, от случайно услышанной песни… И боль снова рвется наружу, свежая и нестерпимая.              Странно… Ты даже не пытаешься меня переубедить. Молчишь. Соглашаешься?              Что? Говоришь, я встречу другого? Возможно. Нет, наверняка встречу. Но это будет… потом. Не сейчас. Не скоро. А сейчас я задыхаюсь в этой боли. Мне физически больно дышать. Нет сил…              Ты говоришь… я сильная?.. Да. Я сильная. Сильная. СИЛЬНАЯ! А что, если исписать всю эту страницу словом «СИЛЬНАЯ»? Станет легче? Что? Говоришь, не станет? Знаю… Знаю, что не станет. Это не поможет заглушить вой ветра в опустевшей душе.              Меня выворачивает. Хочется свернуться калачиком, стать маленькой-маленькой, провалиться сквозь диван, сквозь этажи… Исчезнуть. Навсегда. Чтобы больше не чувствовать этой разрывающей пустоты… Что? Запрещаешь даже думать об этом? Но я думаю! Один шаг… и тишина. Вечный покой. Всем ведь будет легче без этой ноющей обузы? Или… нет?              Прости! Прости меня, глупую! Не сердись. Я больше не буду. Никогда. Я не брошу тебя. Как он бросил меня. Не брошу маму, она ведь так старается, хоть и не знает, как помочь. Не брошу папу, его «мышонка». Не брошу друзей… даже Светку. Я почувствовала, каково это – быть брошенной. Оставленной в кромешной тьме. Я не имею права причинять такую боль другим. Я люблю их. Люблю… И его люблю. Безумно.              Возможно… когда-нибудь… я смогу разжать кулак и отпустить его. И сказать спокойно, без этой сжимающих горло спазмы: «Да, я любила его». И сердце не будет сжиматься в ледяной комок при этих словах. И силы вернутся. Силы жить. Просто жить. Шаг за шагом. День за днем. Без него. Жить счастливо.       

***

             Маша поставила жирную, решительную точку. Взгляд скользнул по написанному, по этим крикам души, запечатленные синими чернилами. Потом она добавила еще две точки – поменьше, как-будто осторожно. Слабый, почти невидимый луч чего-то, похожего на надежду, мелькнул внутри. Она улыбнулась – горько, но искренне, и подрисовала три решительных палочки: восклицательные знаки. Вызов самой себе.              Она бережно закрыла потрепанную тетрадь, словно укладывая спать самого дорогого, единственного друга. Выбралась из холодного, соленого плена одеяла и отнесла дневник к окну, положив на журнальный столик. За окном дождь стих. На черном асфальте, в отблесках фонарей, дрожали лужи – темные, как ее глаза. Маша прижала ладонь к холодному стеклу. С высоты десятого этажа мир казался таким далеким, безразличным. Казалось, стоит лишь сильнее надавить, стекло треснет, и она шагнет в эту прохладную ночь… Спасение? Забвение? Лекарство от невыносимой болезни души?       «Я же обещала…» – прошептала она, ощущая леденящий холод стекла под пальцами. Глубокий вдох. Воздух был влажным, свежим, пахнущим омытой землей и… свободой. Она так любила этот запах после дождя. Девушка щелкнула защелкой на раме, отводя руку от соблазна. Вернулась к дивану, легла, укрылась. Глаза закрылись. И почти сразу ее посетил сон: они снова в парке. Он смеется. Она счастлива. Солнце. А потом – обрыв. Падение. И его лицо, холодное и отчужденное, наблюдающее сверху.              Что ждет Машу дальше? Как сложится ее судьба? Никто не знает. Одна ночь, даже наполненная такой исповедью, не излечит душу. Но, возможно, этот крик в пустоту стал первым шагом из бездны. Скоро, через месяц или два, случится что-то. Или появится кто-то. Что-то особенное. Кто-то особенный. Кто протянет руку не из жалости, а с пониманием. Кто увидит за «гламурной куклой» – живую, искалеченную, но сильную душу. Кто поможет собрать осколки ее хрупкого мира и, может быть, научит заново видеть в будущем не тень прошлого, а новый, пусть иной, свет. Кто вновь зажжет в ее глазах огонь, а не слезы. Но это будет позже. А сейчас... сейчас был только дождь, дневник и долгая, трудная дорога к себе.