My Time

      Чтоб, заснуть глаза закрой, раз-два и три, часов бой. Как же сильно я хочу уснуть, но глаза никак мне не сомкнуть.       Гилберт смотрел на фотографии, разбросанные по полу. Всего лишь ненужные карточки, в них нет ничего особенного, мутные цветные пятна. Юноша присел на пол, задумчиво переворачивая ненужный хлам. Фотоальбом валялся рядом, весь разворошенный, как пчелиный улей. Он смотрел на самого себя на фотках и ничего не чувствовал. То есть, когда-то он был маленьким и беззащитным малышом, но так ли это важно для нынешнего него? Он не знал, как и что думать. Фотографии были точно ненужными. Но некоторые из них были закрашены чёрным маркером, а на обратной стороне кто-то (он? дедушка? кто?) написал: «Мы создадим новые воспоминания, хорошо?».       Он прилёг на пол, поджав под себя ноги. Как же он устал.       Сладкого сна, сладкого сна, сладкого сна. Сладкого сна, о сладкого сна, закрой глазки и сон забудь, сладкого сна, о сладкого сна, хоть это и нелегко.       Гилберт широко улыбался, ещё бы, у них было ещё одно приключение вместе с птеранодонами, Бадди и дядей. В этот раз они поймали большущую рыбину, конечно же, они её отпустили, поскольку она оказалась более чем разумной. Но было забавно вспоминать, как эта рыба на них ругалась и старчески махала на них плавниками. Тайни назвала её «Рыбина-Вредина», с чем все с лёгкостью отнеслись. Без обеда они не обошлись, дядя каким-то образом всегда находил что-то вкусное и разбивал пикник для них. Трудно теперь было даже представить его без этой корзинки для пикника, по которой они всегда его находили, точнее, по запаху еды. Он весело смеялся вместе со всеми, игнорируя смутное беспокойство.       С ним есть дядя и корзина с едой, больше ему и не нужно.       Дни идут, всё вперёд, лёт секунд, ветра стук, времена, звон стекла, в голове: Я же? Я же? Я же? Я же?       Гилберт смотрел на себя в зеркале в ванной комнате. Это всего лишь он, а не какой-то чужой троодон. Несколько бледнее, чем раньше, но он всё тот же умный весёлый троодон, которым гордится дедушка. Изображение в зеркале словно издевалось над ним, ничуть не скрывая его слез, мешков под глазами и тени дяди за спиной. Юноша сгорбился от страха над раковиной, прикрыв до рези глаза. Не стоило тогда смотреть, просто не стоило, надо было идти дальше, не оглядываться назад, не смотреть на дядю, не думать, просто оставить сделанное в покое. Но он посмотрел. И то дерево и то существо и те глаза будут преследовать его в зеркале. Возможно, это что-то вроде кармы. Или возмездия. Он посмотрел фотографии с дедушкой, и что-то вспомнил. А потом ещё и ещё. Пока не понял, что именно он сделал.       А осознание было страшным.       Гилберт почувствовал, как его притянул к себе дедушка. Дедушка шептал про то, что нужно быть сильным, что он не виноват, что это всё случайность, никто его не винит. Юноша безмолвно кивал, слыша звон стекла разбитых часов, как тогда.       Руки часов мне сдавят грудь, каждый миг печали меня ждут, но так страдать не нужно мне, как простой голос в голове.       Гилберт обернулся к дяде, держащего корзину у себя на коленях, и без эмоций спросил (себя? его?): — Ты лишь воспоминание?