Мальчик-солнце

Мальчик-солнце всегда ходил гулять с рассвета до заката, постоянно о чём-то думая и пытаясь побороться с собственным проклятьем — Солнцем. Когда день близился к пику, он просто не знал, что делать с вечно горячими, обжигающими ступнями и слишком жаркими ладонями, в которых всё живое сгорало, а человеческое хрупкое тело покрывалось ожогами. Он не хотел, чтобы кто-то находил его на пике дня, когда мальчик-солнце, как обычно, шёл через поле к реке, дабы потушить бушующее пламя души и тела в холодной воде. Как принято, безуспешно, но от приятных накатывающих волн и шума окружающего мира, свободного хотя бы на пару минут от живого человеческого солнца, становилось легче на душе. Мальчик-солнце всегда думал, что он никому не нужен, а потому пытался потеряться в воде. Но Алекс всегда находил его, звал его, каверкая имя до «Оли», как будто мальчик-солнце был оливковым маслом, а не Оливером. А потом Алекс всегда обнимал его, гладил по раскалённым, словно пустынный песок, блондинистым волосам и садился рядом с ним, начиная болтать и болтать, будто у этого абсолютно обычного ребёнка не было больше никого. И в этот раз всё было почти также. Мальчик-солнце ещё только шёл по полю, сжигая под голыми ступнями траву и цветы, как Алекс подошёл со спины и неожиданно для Оливера заговорил. — Твои пальцы такие горячие, — этот маленький мальчик снова пытался коснуться и взять за руку мальчика-солнце, от которого трава под ногами тлела, рассыпаясь вонючим пеплом по выжженной земле. — Я же говорю тебе — не трогай! — он тут же отпрыгиыает на пару метров, оставляя дорожку за собой, вновь погубив лишний сантиметр поля. — Но ты такой тёплый, — маленький мальчик смотри и улыбается, как будто ему пять, а не пятнадцать. — Да и, Олли, мне не так уж и больно, — он врёт. Нагло врет. У него уже руки в ожогах — живого места нет. — Ложь, — Оливер пятится, пытаясь потушить свой собственный огонь, пытающийся побороться с самим Солнцем, чтобы не ранить Алекса снова. И вот Алекс встает рядом, не ощущая ничего, кроме холода осенним днём, чувствуя, как по телу проходятся дождевые дорожки от ледяных капель, льющихся с неба. Рядом с Оливером обычно всегда лето, теплота и жара всех пустынь мира, но, чтобы войти в свой же дом, Олли приходится тушить всё это пламя. Олли бы, конечно, хотел светить людям, но единственный урок, который мальчик-солнце прошёл, — это лишь тысячи слёз из-за боли от его кожи и пожары, вызванный выпавшей из кудрявой капны волосинки. Веснушки, рассыпанные на лице Оливера, явно насмехались над ним, ведь сильно походили на кричащие лица и поле ромашек. — Снова ты тухнешь ни к чему, — тяжело вздохнул Алекс, протянув руку Оливеру, как в старые добрые, — все-таки пойдём в школу? — он улыбнулся. — Мне двадцать, Алекс. — А, точно, — он почесал затылок, — тогда куда тебе там надо… Работа? — Я не работаю, только учусь, — он осекся, — учился раньше в вышке, но сейчас мне никуда не надо. Алекс был рад этой новости, словно не понимал, что Оливер никуда не ходит дальше поля и реки с тех пор, как академия и все ученики и педагоги сгорели в её стенах. Для мира Оливер тоже сгорел.