it was first kiss.

— Скотт-Юпитер, — брюнет, в несвойственной ему тихой, но мурлыкающей манере, окликнул юношу, что расположился в конце пустой аудитории, когда подошел к нему достаточно близко. Постукивая по парте ногтями с черным лаком на них, из-за которых, собственно, Лукаса и заклеймили «голубым», парень присаживается на пустующее место рядом с молодым биологом. Новый предмет его воздыханий, как всегда, был одет «с иголочки» и взглянул на присевшего сквозь оптику его блестящих отполированных круглых очков так, словно новоприбывший юрист был пылью на его чистейшем белом свитере. Лукас сдул со лба черную прядь и подпер щеку ладонью, наглыми золотыми глазами уставившись на юношу, — неужели твоя любовь к философии настолько сильна, чтобы приходить на пару в пустующий кабинет за полчаса до начала? Лукас, кажется, даже не услышал ответ, который ровным и тихим голосом произнес Юпитер, отвлекаясь от игры на телефоне, ведь засмотрелся на синие глаза за линзами в тонкой оправе. Он заметил голубизну глаз Люка еще пару недель назад, когда на заснеженном дворе мальчиков освещал одинокий фонарь, предоставивший юристу возможность рассмотреть хмельного биолога, пока тот пытался привести свой заплетающийся язык в порядок. И с тех пор, каждый раз, проходя мимо витрин художественных магазинов с краской различных оттенков синего, бывший художник неосознанно искал тот самый голубой, что отпечатался в его сознании тем вечером. Лукас не влюбился, глупость. Просто было в Юпитере что-то такое прям…ух. И глаза у него красивые, с разводами у зрачков, а при солнечном свете они и вовсе становились призрачно-лазурными, словно Байкальское озеро, которое Лукас видел лишь на фотографиях, но был поражен точной ассоциацией с глазами шотландца. В аудиторию задувал ветер из приоткрытого окна, который ворошил собранные в небольшой хвостик голубовато-серые волосы Люка и хаотично причесанные обсидианово-золотые локоны Лукаса. Юноши замолчали на несколько минут; Люк, кажется, не торопился возвращать внимание игре и, прикрыв голубые глаза, остался сидеть в тишине и бездействии с Барнсом, лицом к лицу. Наверняка ожидал, пока брюнет, который, словно колючка репейника, прицепился к нему неделю назад, что-нибудь скажет. Пустой класс, который Кэмерон оставил проветривать перед началом занятий, наполнился тишиной и прохладой приближающейся зимы, которую Лукас ждал одновременно с упоением души и дрожью в промерзлой груди. Интересно, Люк любит это время года так же, смешанно, или по-своему, однотонно? — Люк, — Лукас снова зовет нового знакомого и ждет, пока тот откроет глаза и обратит взор на него. Барнс чувствовал, что сейчас между ними происходит что-то очень странное, спокойное, непривычное для шебутной души Лукаса. Казалось, что именно этот момент располагает к себе именно те разговоры, когда спросить можно какую-нибудь глупость, а получив в ответ еще большую глупость, мило улыбнуться, возможно, посмеяться, а после просто молчать, зажмурившись, словно кот на солнышке. Как называют подобное люди? Когда даже молчать приятно. Но брюнету не хотелось молчать: ему хотелось спросить у сидящего напротив человека что-нибудь такое — да что-угодно, лишь бы только спросить и обратить на себя внимание. Он почти что ерзал на месте, бегая желтыми, от эмоций возбужденными глазами по биологу, возможно, пугая его своей гиперреактивностью, но добрая улыбка, почти самая искренняя из всех, что мог увидеть Скотт у него за последние три недели, украшала его губы и придавала вид, какой бывает у смущенных и радостных детей. — Как ты рассматриваешь вариант выпить кофе после пар? Я угощаю, — он выпалил это быстрее, чем вспомнил, что не переносит запах кофе, что после занятий его ждет куча неразобранных бумаг Виктории, и что он терпеть не может долгие прелюдии перед тем как склонить кого-нибудь в постель. Но ему хотелось максимально расположить к себе юношу, дабы извлечь максимальную выгоду. Люк ведь с ним ненадолго, верно? , поэтому перед концом можно и поцеремониться, выставив себя джентльменом. Лукасу хотелось обратить на себя внимание такого парня, как Скотт. Капризно хотелось, чтобы тот был подле него. Сейчас, спустя год будучи официальным партнёром Скотта-Юпитера, Барнс и не вспомнит всю задумку, которую собирался совершить на счет Скотта, но он определенно не жалел, что показал голубоглазому юноше не только свое тело. Кстати о глазах: Лукас опять приковывает внимание к ним. Тонкие очки мешали, отвлекая, поэтому Лукас учтиво спрашивает: — Позволишь? Он протягивает руки к тонким душкам на чужой оправе очков, ожидая реакции Люка: можно или нельзя. Кажется, можно, поэтому Лукас аккуратно, ведь не понаслышке знает, что такое носить оправу на переносице и какое наказание следует, если заляпать отпечатками линзы или сотворить еще какую-нибудь непростительную глупость, снимает с юноши вторые глаза, надевая на себя. — Подлецу все к лицу, да? — он обаятельно улыбается, демонстрируя Скотту свой анфас и профиль, покрутив головой, дабы голубоглазый оценил, идет ему или нет. Стекла оказываются обычными стекляшками, поэтому парень чувствовал себя комфортно, без боли в глазах, как это бывает если надеть не свою диоптрию. Главное, чтобы никто не увидел его в таком виде: уж больно он похож на себя старого. Возвращая мальчику его вещь, Лукас просит того закрыть глаза, дабы, возвращая, Барнс не сделал ему больно, случайно ослепив. Люк и заснеженным вечером показался Барнсу привлекательным, а сейчас, при лучшем освещении, легком ветерке и хорошем расположении духа, Люк казался ему действительно красивым. Темные ресницы — Лукас подумал, что с рождения он шатен — легко дрогнули, когда брюнет водрузил юноше очки на голову вместо переносицы. И, прежде чем васильковые глаза открылись, Лукас сократил расстояние и поцеловал его. Это не входило в план, ведь первоначально Лукас хотел просто обозначиться рядом с юношей, поболтав во время перерыва, но он чувствовал, что если не сделает это сейчас, то момент первого поцелуя, такого не пошлого, а нежного и аккуратного, будет навсегда утерян. Вечно холодными кончиками пальцев он касается теплой щеки Люка, оставив невесомую тень, и с легким чмоком отстраняется от губ. Поцелуй вышел легким, чуть ли не девственным, который обычно дарят мальчики девочкам в щеку, когда преподносят подарок на день рождение; Лукас и не помнил, когда целовал кого-то без языка. Чтобы просто так. Без намеков. Когда аудитория наполнилась студентами, что потоком зашли вслед за медноголовым профессором, юноши сидели почти в одинаковой позе, то есть: подперев щеки руками, не глядя друг на друга и закинув ногу на ногу, они уставились на покрытую меловой пылью темно-зеленую доску. Оказавшийся на последней парте Лукас, который обычно сидит к–преподу–ниже–значит–к–автомату–в–зачетку–ближе, с наглой улыбкой и горящими глазами проводил Эткинса, соседа Люка, которому пришлось пересесть на другое место, и воодушевленно хмыкнул, облизав губы со вкусом кислой вишни из-за жвачки, которая единственная перебивала вкус табака. Настукивая пальцами услышанную на далекой ярмарке мелодию, он подумал о том, что, похоже, с Люком ему больше будет не скучно существовать жить.