Клей из потрошичек

Рецепт клея Артёмка углядел в записках учёного допушкинской эпохи — лупоглазого Ивана Лепёхина: «Иные говорятъ, что клей вывариваютъ изъ бѣлужьихъ перьевъ, хвоста, кожи и потроха…» Но вот незадача — не было в водах деревенских ни осетровых белуг, ни акульих белух. Полез мальчик в другие рукописи и отбирал их по мордам авторским. Вскоре нашёл одну на фронтисписе подходящую — умную, жирную, явно толк в жратве знающую. Фаддеем Булгариным морду звали. И ведь не прогадал Артёмка, тут же взглядом слово заветное уцепил: «…похлебку молочную с перловою крупою и курицей, взвар с говядиной и изюмом, папорок лебедин под шафранным взваром, рябь, окрашенный под лимоны, потрох гусиный…» Значит, и гусиный подойдёт, иначе зачем кишочки Фаддею потрохами называть? Фаддей же классик, а классики не буки, да и, вроде, не враки. Хотя, может, Фаддей бука: вон сколько всего сожрал! Но не узнаешь ведь, пока не проверишь. Как там этот клей мастерить? Лепёхин Иван лупоглазый в записках своих точного рецепт не указал. Ублюдище. Артёмке пришлось доставать смартфон и у иконы Сергия Радонежского, помощника ищущих мудрости, интернет ловить. Поймал быстро — всё-таки Пресвятой Сергий Радонежский напомогал! Рецепт собирал по частям с сайтов разных, рекламой соды, Пугачёвой и вагин захламлённых. Оказалось, в коже, костях, чешуйках и потрохах коллагена таинственная имеется. При варке простой она желируется до холодца, а при варке хитрой клеем становится. А для того, грится, надо выброс потрошичный промыть, в молочке известковом (Артёмка был уверен, что коровье не хуже) потомить, из молочка, почти как в сказке с Иваном Дураком, в чан с кислотой соляной аль серной закинуть. И потом уже промытое в кипятке варить. Выварень собрать, в меру подсушить и использовать. Цветом клей должен быть как говно здорового мужика и запаха соответствующего, то есть слабого, почти не волнующего. Насвистывая, Артёмка вышел из избы, пошёл через сарай, птичник, скотник, дровяник к туалетной комнате. Не закрывая дверь, спустил штаны, помочился. Лизнул фаланги пальцев, которыми держал. Солёные. На ходу застёгиваясь, пошёл на улицу. Гуся выбрал самого жирного, с потрошичками явно самыми длинными, погнал от стада за ворота, размахивая металлической герлыгой. Напевая что-то весёлое, завёл в сарай и дальше — через птичник, скотник с навесом, дровяник — на огороженный забором задний двор. Схватил за лапы, поднял, ударил по морде крюком герлыги быстро, привычно, словно снова стянул штаны. Морда завопила высоко и почти без хрипоты. Ударил ещё. Тело в руках обмякло. Кинул на землю, перевязал лапы, поднёс к чербаку с воткнутым в него топором. Передумал. Подвесил на жердь, облепленную ржавым багрянцем. Гусь в полудрёме задёргался, открыл глаза. Артёмка быстро подпнул покарябанный таз, поднял ножницы для ткани — наточенные, огромные, давно используемые не по назначению. И воткнул их в приоткрытую пасть. Тельце задрожало, клюв обхватил погружённые внутрь, почти до шарнира, лезвия, которые уже пропороли сонную артерию, резанули яремную вену и, на секунду выйдя из пасти, тут же с рывком пробили мозг. Крылья забились, шипящий визг вырвался из изрезанной глотки. Сквозь конвульсии пришло спокойствие — ножницы прорезали мозжечок. Густая кровь лениво вытекала в таз. Артёмка лизнул фаланги пальцев. Солёные. Как перестало течь, снял гуся и тут же разделал. Занюхнул срамную дырку, пахнущую деревенской травкой и говнецом, резанул от неё до передних косточек грудины. Развёл получившиеся губки, кровавой рукой отёр нос, хохотнул. Вынул заветные потрошички, а остальные внутренности разорвал и разбросал по двору — забавы ради и чтобы курочки со свинками потрямкали. В избу побежал как за бабой, ухмыляясь, похрюкивая. У красного угла, ощутив на себе взгляд византийских глаз Сергия Радонежского, посмирнел, поклонился, приподняв руки с потрошичками, словно дар. На кухню пошёл с божественным апломбом. Бросил потрошички на стол, достал кастрюли, вместо известнякового молока взял коровье и на всяк вытащил козье, вместо соляной кислоты развёл литр воды с лимонным соком — кислючим-кислючим, домашним как-никак. Всё расставил, зажёг газ и приступил к варке. Смердело свежевыблеванной рвотой. Котяре, однако, пришлось по нраву — одноглазый ветеран уличных драк тёрся о ноги, мурчал. Артёмка не гладил его, стоял напряжённый, обиженный, глядя в получившуюся смесь. Выварень по цвету не говно, а красная глина, какую мамка часто на лицо мажет. Жидкий, с кусками побледневшей требухи. Не клей, а хуёвина какая-то. Хуёвина подостыла у открытого окна, на смердящий пар прилетели мухи, осы и бабочки. Плотнее не стала. Клеить тоже не начала — даже разделочную доску к вязаной салфетке не присобачила. — Блядище! Артёмка умылся у рукомойника, топая и ворча, пошёл в комнату к книгам. Страницу с мордой Фаддея Булгарина вырвал, обтёр ею волосатые яйца, смял и отшвырнул. — Тупорылие жирное, не классик! Понял Артёмка, что классики — люди, а некоторые даже нелюди, потому принялся искать потрошички в текстах сразу нескольких на случай, если один будет пиздаболом. Результат поисков был шокирующим, ведь оказалось, что есть потрошички у всех — от кота до человека. При том человечьи наиболее сакральны, наиболее волшебны и пугающи. Чего только стоит бред дремотный видавшего виды полковника Карпова: «С 23 на 24 декабря видел я сон, что какая то особа разрезала меня на двое, туловище отделила от ног, туловище, потом вложила по прежнему во внутрь все потроха, высекла ременным кнутом, опять приставивши части тела на свое место, ― оне приросли ― надела на меня длинный белый халат, я встал и пошел, с тем проснулся, быв в большом страхе». Прочитав то, и сам Артёмка был в большом страхе, ведь понял… даже нет, догадался. Нет! Предположил, что потрошички есть у всех, но только человечьи есть самые-самые. Чтобы подтвердить домыслы либо опровергнуть, Артёмка стремительно двинулся на кухню, по пути кланяясь Пресвятому Сергию, помощничку, спасителю всеблагому. Замер у измазанного в недоклее стола. Котяра тут же метнулся к ногам хозяина, завился, тыкаясь мордой без глаза. Замурчал-замурлыкал, хвост поднял трубой, обнажив лысый зад. Артёмка приласкал котяру и, так как нравился тот ему, убил быстро — свернул шею. За шею же и поднял вшивую тушку, колбаской растянул на столе. Насвистывая, достал нож и принялся разделывать. Потрошички вытащил, а всё остальное, в тело запихав, кинул в печку, ибо, как известно в народе, коты к еде непригодны, ведь горькие, сухие и мочой воняют. Собаки вот вкусные, их хоть целиком съедай, а котов только сжигать или на шубку. Душнота горящей шерсти тут же воцарилась над смрадом гусиного клея. Но вскоре клей кошачий взял вверх. Жидкий-жидкий и, когда подсох, чуть зеленеющий. Одну салфетку к другой даже приделать не смог, заскользили обе. Хуёвина блядская! Не клей, а смазка, чтобы баб ебать! Артёмка выплеснул выварень из окна на куст белой розы. Видимо, подтвердились домыслы — чудотворна лишь изнанка человечья. Но чью тогда взять? У дедов явно всё прогнило, а малышни надо несколько штук. Взрослых жалко, даже пидоров, ведь в хозяйстве полезны все. Почти все. Есть один бестолковый. Артёмка, напевая: «Всегда быть рядом не могут люди…», пошёл к соседке. Гуси, щипавшие травку у грейдера, побежали прочь. Залаяла сторожевая псина. Калитку не открывали долго, видимо, дома не было хозяйки. И так даже лучше! Наконец, вышел сорокалетний мальчик. Щекастый, с улыбкой, открывающей гниющие от кариеса зубы. Втянул соплю, выдул пузырь слюны и уставился глазками-шариками сквозь. Просто сквозь. Или даже внутрь самого себя. Артёмка повёл перезрелого мальчика за руку. Пассивные возмущения успокоил обещанием: — Цукерку дам. — А-а-а-а-а?.. — мерзко-премерзко, в нос, протянул мальчик. — Хуй сосать надо? — Сегодня не надо. Напевая что-то весёлое, завёл в сарай и дальше — через птичник, скотник с навесом, дровяник — на огороженный забором задний двор. Курицы и свиньи клевали подванивающую гусиную плоть. Абсолютно все, как только Артёмка достал окровавленные ножницы, сбежали. Перезрелый мальчик-сосед не сбежал. Наоборот, его привлекли слепящие блики на заточенной стали. Блик. Блик-блик. Артёмка подошёл ближе, чтобы мальчик рассмотрел блики. Резко воткнул лезвие в шею. К сожалению, криво, не задев важные артерии. От боли глазища раздулись, почти выпали из глазниц, из пронзённой глотки вырвался крик, в носу превратившись в омерзительное блеяние. Мальчик дёрнулся, но Артёмка не дал сбежать, молниеносно колотя ножницами. Распорол щёку, разорвал левое веко — глаз лопнул бело-красной кашицей. Кровь лилась рекой изо рта с гниющими зубами. Ударил в висок, в лоб. И ещё, ещё. До тупорылых мозгов. Блеющее рыдание неожиданно затихло на сопливом всхлипе. Тело рухнуло на землю. Артёмка быстро вытерся камвольной тряпкой. Присел, перевернул мальчика на спину, разрезал одежду, стащил её и отбросил в сторону (потом полотеничек настричь), оставив носки и тапочки. С минуту полюбовался женоподобной фигурой — крупные бёдра, сморщенный, почти не видный в зарослях волос член, животик как у беременной женщины. Потрошичек в нём должно быть много. Но перед самым важным неплохо бы разобраться с мелочами жизни. — После смерти баба ещё пять минут — баба. Как думаешь, а мужик?.. Артёмка посмеялся над своей шуткой, однако предоставленным ему задом побрезговал — тот, судя по запаху, успел облегчиться. Поэтому Артёмка подрочил, кончил на покрывающиеся сукровицей ошмётки лица и принялся потрошить. Процесс от потрошения гуся почти не отличался, если не считать итога — огромных, прекрасных, сакральных потрошичек. Они исходили паром и, вроде, шевелись в руках, очень тихо попёрдывая. Волшебство! Жаль лишь, что толком не полюбоваться, ведь времени мало. Получив благословение от иконы Сергия Радонежского, Артёмка засеменил на кухню. Дважды промыл в разных тазиках потрошички, полюбовно жмякая их, будто женскую грудь. Варил в смеси коровьего и, за неимением первого в должном объёме, козьего молока. Тщательно томил в лимонном растворе, снимал пенку. Кипятил, молясь и матерясь. Наконец, отложил остывать. Крышкой не закрыл, чтобы любоваться. Выварень вышел как говно — свежее, чутка влажноватое, но здоровое, мужицкое. Так и хочется сожрать! И абсолютно без запаха, лишь с ноткой сладости, почти неуловимой. Не дожидаясь, пока клей подстынет, Артёмка ложечкой собрал верхи, буквально капельку, мазюкнул по закругленной стенке ковшика и, подумав, приложил к ней спичку. Поднял. Спичка гнулась, но держала, словно припаянная. Чудеса! Треснула, упала с ковшиком. Звякнуло. Артёмка захлопал в ладоши, завизжал, салютуя пустоте, запрыгал. Получил подзатыльник. Пошатнулся. Получил ещё один, ещё. Обернулся. Получил по лбу. Мама стояла подбоченившись. Лицо в маске из красной глины, словно в гусином выварене. Судя по злым глазам, она заходила в сарай. — От ведь мерзкий! От ведь бандюга! Я что теперь Маринке скажу, а? Я что теперь Маринке о сыночке её скажу, а?! — После каждого вопроса следовал подзатыльник. — Она ж мне теперь по скидке молочко носить не будет, ты понимашь?! Сметанку твою любимую, творожочек, мёд цветочный. Ты понимашь?! А?! Понимашь?! — Ма-ама-а! — прокричал Артёмка, закрывая голову. — Ма-ама-а! Я клей сварил из него, хороший клей! Ну хватит бить! — И что, что клей? Ну и что? — Подзатыльник, ещё подзатыльник. — Так просила же клею. А белух не водится у нас, варить не из чего. Глина треснула на возмущённом лице. — А другая рыба тебе на что?! А ну пшёл вон! А ну пшёл вон, негодник! И чтоб сейчас же отнёс Марине сыночка, извинился, дескать, тёть Марин, так оно так. И чтоб баню мне сразу после этого затопил! — Ма-а-а-ам… — Пшёл! — Ма-ам… Не злись. Клей хороший. Прям очень хороший. Мама грозно зыркнула поверх глиняной заскорузлости. Не ответила, а лишь выдохнула как паровоз. Молча подошла к умывальнику, смыла маску. Неторопливо, но напряжённая всем телом, устремилась к красному углу, обратилась не к Сергию Радонежскому, а к любимой Иверской Божьей матери. Выдохнула ещё раз и расслабленная вернулась на кухню. — Показывай. Артёмка, дрожа и потея, намазал сиденье табурета. Взял второй, повернул его ножками в потолок, приложил к сидению первого. Подождал минуту, кусая губы. Осторожно поднял конструкцию за одну ножку. Конструкция, как ни странно, поднялась. Реакцию то возымело бурную. — Бозжечки! — Мама всплеснула руками. — Поставь. А ну поставь, Артёмка, я хочу сама поглядеть. Мама выдвинула шуфлядку, достала вилку, замерла над клеем, всматриваясь, принюхиваясь. Артёмка продолжал кусать губы. Мотнула головой. Мягко окунула зубчики в плотнеющий выварень. Осмотрела кухню и жертвой эксперимента избрала кастрюлю с остатками предыдущего клея в тазике для посуды. Коснулась лишь одним зубчиком эмалированной стенки, подождала секунд двадцать. И двумя руками кастрюлю подняла. — Бозжечки! Артёмка запрыгал, завертелся словно котёнок. — А ты чего радуешься-то? Всё равно подёшь извиняться. — Ну ма-а-м! — Цыц! Пшёл а ну. И про баню не забудь! Пшёл-пшёл давай. Делать было нечего. Артёмка обиженно затопал в коридор. Мама дождалась, пока хлопнет дверь, подошла к волшебному клею. Улыбнулась. — А хорош ведь, как же он хорош! И раз уже готов, то чего б и не использовать? Думаю, за баночку клею Марина Артёмку простит. И даже ещё мне скидочки даст. Чудесный клей. Бозжечки, какой чудесный клей!