Point de vue

      А раньше казалось, что сессия — это самое сложное в жизни студента на четвертом курсе, но теперь, шагая по мостовой, Антон точно мог сказать, что это абсолютная ложь. Люди словно исчезли с этого участка дороги, прогоняемые слишком ранним временем и сильным ветром, сгоняющим в одну точку темные облака. Антон знает эту дорогу слишком хорошо, и он бы никогда не хотел этого. Всегда мирный, озорной, лидер шумных компаний, он никогда не хотел причинить вред окружающим. Но все же этот момент настал, и его сердце разрывалось от чувства вины, давившей ему на плечи, заставляя сгорбиться и низко опустить голову, не поднимая глаз. Полицейский участок, дом, и так по кругу; все смешалось в его голове, и лишь редкие слезы, скатывающиеся из глаз в самые темные моменты непрекращающегося круговорота дней, давали какое-то разнообразие. Он не любил плакать, это всегда казалось чем-то неправильным, делающим человека слабым и сломленным. И уж если ломать себя, то только когда сердце не справляется, а душа раскалывается на множество кусочков, не желая осознавать реальность. Слишком сложно жить в мире, где все вокруг смотрят на тебя, как на врага, не зная всех мотивов. Да и можно ли мотивом оправдать убийство? Антон бы не смог.       Остаётся лишь, не сбавляя темп, шагать по пустой мостовой, пока с неба не начинали падать первые капли приближающейся грозы. И даже если погода будет плакать вместе с ним, он будет идти вперед, протирая сухие глаза рукавом старой рубашки. Впереди очередной допрос и куча официальной волокиты, злые глаза, смотрящие в самую душу, или, что казалось гораздо страшнее — пустые глаза, в которых все люди и их поступки смешались в одной постоянной веренице дней, а убийство — это очередное дело, не имеющее ничего личного и важного. Что-то постоянное.       Казалось, это был ответ на все мелочные переживания постоянных дней, когда в сравнении сразу понимаешь, каким глупцом ты был все это время. Но даже после такого всё, словно заглушается, становится однотонным серым пластом постоянства будней и даже сама эта серость не выделяет чего-то важного, смешивая оттенки, не пропуская солнечный свет. И лишь одна мысль все эти дни гудит где-то глубоко-глубоко на подкорке, слабая, несбыточная, но такая сказочная, желанная, манящая. «Нужно было сказать, что люблю».       Антон никогда не любил говорить о своих чувствах, для него было проще смотреть со стороны, прожигать глазами сердечками человека вдалеке, притворяясь другом и смеясь с ярких шуток, не отрывая взгляда. Говорить всегда было сложно, сложно понять себя, и не облажаться, приняв простое влечение за настоящую любовь. Так сложно. И если он не мог понять себя, то как понять другого человека, мысли которого не прочитаешь, а улыбки не расшифруешь. Антон никогда не умел читать людей, в то время, как сам был практически открытой книгой. Но это его не спасало, ведь пункт назначения не менялся.       Дождь все сильнее стучал по асфальту, когда резкая боль в затылке заставила темных бабочек появиться в глазах Антона. Он рухнул на землю, манимый тьмой, и не желающий отталкивать её. Так приятно закрыть глаза. Мужские руки жестко подхватили его, запихивая в автомобиль, ни на секунду не задумываясь о нанесенном ущербе. Движения были резкими, а автомобиль слишком небольшим для такой шпалы. Предательские синяки будут обрамлять его угловатые конечности, но стоит ли об этом переживать?

***

      Голубые глаза не видят ничего вокруг и слишком зациклены на мыслях внутри себя. Его руки дрожат, и тепло горячего чая не согревает, его душа слишком замерзла, кажется, ни один обогреватель в мире не сможет воскресить все его чувства, похороненные внутри. Его мысли прокручивают последние несколько дней, ужас неизвестного звонка, когда грубый механический голос сообщил, что его маленькая девочка, его сестричка мертва. Его милая Оксана убила себя, не оставив ни сообщения, ни прощальной записки. Она просто ушла, ушла навсегда. Рядом с ним сидит её лучшая подруга, печатающая что-то в телефоне, а в голове кружится поток черных одеяний и глубокой могилы. Он помнит, как его мать надела вуаль, пряча красные глаза ото всех вокруг, а отец молчал несколько дней подряд, заставляя себя реагировать на происходящее вокруг хоть как-то. Он не помнит, ел ли он вчера и сегодня, не помнит, был ли в его расписании сон. Все, что он знает, так это то, что в шкафу в его доме лежит небольшая коробочка, в которой хранятся билеты в Париж, которые он планировал подарить на день рождения своей крошке через месяц. Все, о чем он может думать, так это о теперь никому не нужных вещах в шкафу и о темной резинке, надетой на его запястье и не снимаемой ни разу за это время.       Арсений никогда не плакал столько в своей жизни и, кажется, больше не сможет; он выплакал все, что возможно, и сейчас в его душе хранится лживое спокойствие, готовое разорваться в любое мгновение. Он не знает, куда деть все свои чувства, когда он взорвётся, потому что точно знает, что так оно и будет. Он не знает, как думать о будущем, не знает, есть ли в нем теперь смысл, не уверен, что теперь сможет видеть свет сквозь серую завесу. — А что, когда суд-то будет? — спрашивает Ира, сидящая сбоку, её голос не такой звонкий, как был до этого, а глаза не сияют яркой уверенностью, словно поблекнув. — Какой суд, Ир? — делает глоток остывающего чая, не понимая. — Ну, как, Антона уже сколько по участку гоняют, мне кажется, пора уже судить. Антон.       Он так давно не видел своего друга, с которым их познакомила Оксана. Светлый зеленоглазый паренек, что ярко смеялся над шутками и никогда не унывал. Казалось, одного его образа хватило, чтобы все вокруг слегка посветлело. Этот парень всегда был тем самым человеком, который мог и выслушать, и поддержать. Он умел зажигать всех вокруг своим присутствием. Арсению нравилось, как иногда Антон выделял его из всей толпы, замечая небольшие изменения в его поведении и всегда стремился помочь. Словно луч света, он прожигал все темное вокруг себя, и сердце Арсения просто не смогло бороться с таким напором, быстро проиграв. Но они были друзьями, всего лишь друзьями. Арсений не помнит его на похоронах, хотя не уверен, что помнит на них хоть кого-то, он смотрел лишь на холодное тело, когда-то такой живой, цветущей сестры. — Судить? — вздрагивает от осознания парень. Насколько он знал, за самоубийства людей не сажали. Да и некого. — Ты не знаешь? — в шоке распахивает глаза девушка, пока телефон падает на поверхность стола. — Не знаю чего? — что-то в его подсознании кричит, что ответ ему не понравится. Очень сильно не понравится. — Антона подозревают в убийстве Оксаны, — мир, в котором и так не осталось целого, окончательно рушится, разбивая осколки в мелкую пыль.

***

      Холодная вода окатила его, заставив резко распахнуть глаза, приходя в сознание после глубокого, болезненного сна. Антон подскочил на месте, пытаясь встать, когда понял, что плотно скован наручниками, удерживающими его у холодной батареи. Он не мог покинуть помещение, а место на ноге, где находилось крепление, сильно натирало, вызывая болезненные импульсы, расходившиеся по всему телу.       Антон поднял глаза, замечая темную фигуру, стоящую вдалеке, полностью одетую в черное. На лице незнакомца была маска из белого пластика, почти полностью закрывающая лицо, оставляя открытыми только глаза, но с такого расстояния Антон не мог разобрать, какими они были. — Кто ты? Фигура сделала шаг вперед, слегка посмеиваясь. — О, Антон, тебя не должно волновать, кто я, а только зачем я, — мужчина подходит к противоположному углу комнаты, доставая деревянную биту, и, если бы не маска, Антон готов был бы поспорить, что на его губах играла насмешливая ухмылка.       Первый удар, такой предсказуемый, но всё равно неожиданный, приходится по ногам, заставляя юношу вскрикнуть, падая на колени и закрывая голову руками. Но это не остановило человека напротив. Удары в живот только усилили болезненные ощущения, заставляя дрожать всем телом и сжимать зубы, дабы заглушить болезненные стоны, что так и рвались из горла наружу. Антон сжался в комочек, закрывая все важные места, но удары дерева о ноги становились все сильнее, хотя возможно только появившиеся синяки отдавали боль гораздо охотнее, чем, когда их там не было. Ребра болели, кажется, не полностью целые, а горло пересохло, в отличие от глаз, из которых не переставая текли слезы. — За что? — выдавил из себя Антон, когда постоянные удары прекратились, и бита была отправлена к другой стене. — А ты не знаешь, не знаешь, да? — рука резко дергает его за подбородок, заставляя поднять затуманенный взор, к синеве ярких глаз. — Скажи мне, сука, что ты не знаешь! — Оксана, — выдавливает из себя Антон единственное слово, крутившееся у него в голове на протяжении многих недель.  — Ты поплатишься за то, что с ней сделал, и будь проклят тот день, когда вы встретились! — удар головы о стены выключает лампочки, и Антон падает на землю, пока в голове ярко мерцает только: «Виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват….»

***      

— Её убили? — шок ясно читается в его глазах, пока девушка с состраданием смотрит на него в ответ. — Ну, да, это пока не точно, но Дима сказал, что Антон очень сильно подходит на эту роль. — Почему я не знал? — Наверное, родители не хотели тебя грузить, на тебе и так лица не было, — заключает девушка, слегка поглаживая парня по плечу, пытаясь поддержать. — Но Антон? — этот светлый образ в его голове расплывается темными тенями, словно зачерняя ауру, а тысяча подозрений сразу врываются в разум, пытаясь навести полный беспорядок в душе и сердце, только вот опоздав: сейчас там слишком пустынно, чтобы нанести еще больший урон. — Да он сталкерил её постоянно, все видели, он пялился на неё просто так. — Она ему нравилась? — будет сегодня хотя бы один известный ему факт, не бьющий его по голове? — Мне кажется, да. — Но она ничего такого не говорила, — обнимает себя руками Арсений в попытке защититься. — Мне жаль, но ты знаешь, как она умерла? — Конечно, выстрелила в себя из пистолета, — она всегда хранила его в тайнике на случай самообороны, имея все необходимые документы. — Только вот сделала она это левой рукой, и в крови было снотворное, — вещает Ира, рассказывая, как все произошло в ту ночь по одной из версий следствия. Оксана сидела на своей кровати. Слушала музыку в наушниках, не желая тревожить своих стервозных соседей, когда по дому разнесся звук срабатывания звонка. Она нахмурилась, глядя на позднее время, иллюстрируемое часами и, натянув на ноги тапочки, поспешила открыть нежданному гостю дверь. — Антон, — в шоке сказала она, впуская парня, которого никак не ожидала увидеть здесь на пороге своего дома. Они были, конечно, друзьями, но не такими, чтобы можно было без приглашения и даже предупреждения приходить друг к другу в гости. На задворках сознания она почувствовала слабый запах алкоголя, тянувшийся от парня, но решила не обращать на это внимание. Все мы были молодыми. — Привет, — тот выглядел решительным. Его глаза ярко горели, а руки сжимались в кулаки, спрятанные в кармане джинс. — Я хотел с тобой поговорить. Девушка понятливо шагнула назад, пропуская гостя в квартиру, пока внутри неё зарождалась смутная тревога. Что могло привести Антона к ней в такой поздний час, неужели что-то случилось? — Что такое? — спросила Оксана, проводив парня на кухню, и усадив на пуфик, не желая запускать его в спальню. — Я давно хотел тебе сказать, и вот решился, я… — он на мгновение спотыкается в словах, но все же произносит их вслух. — Я люблю тебя. — Что? — девушка путается в вихре мыслей. — Нет! — Да, дорогая, да, — Антон тянет к ней руки, но та делает шаг назад, отстраняясь. — Нет, Антон, нет, мы просто друзья, ты мне не нравишься! — девушка отталкивает парня, ударяя рукой в плечо, желая избавиться от этой ситуации. — Но как же так, я ведь видел, как ты на меня смотришь! — кричит тот, в его глазах девушка читает опасный алкогольный блеск. — Это не так, Антон! — она пытается уйти, но он хватает её за руки, пытаясь притянуть ближе в надежде поцеловать. — Нет! Нет! — кричит та, отбиваясь и оставляя на теле парня синяки, только сильнее зля Антона, заставляя ярость в его жилах затуманить разум, окончательно выключив голову. Где-то в кармане лежат таблетки со снотворным, так тщательно сжимаемые руками. Спустя время соседи слышат странный хлопок, удивительно похожий на выстрел. Дверь парадной гремит, закрываясь, скрывая в ночи высокое тело так жестоко распрощавшегося со своей любовью человека.       Арсений слушает, и его внутренности разрывает на части от немой ярости, ломающей кости. Где-то глубоко-глубоко в его душе, та самая темнота, что всегда была скрыта от остальных, просыпается, разрастаясь и поглощая все на своем пути. Сердце твердеет, замедляя ход, а в голове рождается безжалостный план. Он всегда был защитником, по своей натуре, но и Мстители от слова «месть». Он никогда не позволял обижать свою маленькую сестренку. И если не в его силах помочь ей теперь, он сделает так, что смерть этого ублюдка будет желанным спасением. И плевать на последствия.

***

Просыпаться от ударов по лицу — не лучший опыт в жизни Антона, но какой бодрящий! Мужчина смотрел на него своими голубыми океанами, такими родными, но непривычно злыми, такими, какими он не хотел их видеть. — Арсений, — шепчет парень, слегка разлепляя губы, но в тишине холодной комнаты это звучит как гром среди ясного неба. Маска срывается резким движением руки, и такое знакомое, родное уже лицо смотрит на него с удивлением, но даже оно не может избавить от ярости, которая кричит буквально в каждом жесте, наклоне головы. — Откуда ты знаешь? — рычит тот, и от такого Антону просто хочется разрыдаться, сдаться под натиском избиения и никогда больше не просыпаться. — Я везде узнаю эти глаза, — продолжает шептать парень в ответ, сохраняя долгий зрительный контакт, за что тут же расплачивается, получая очередную пощёчину. Его щеки горят, но это не самое худшее в сложившейся ситуации. — Ты понимаешь, что виноват в её смерти? — и это звучит как приговор в зале суда. Антон тяжело сглатывает, и, не желая кривить душой на смертном одре, послушно кивает. — Да.       Ударов много, они яростные и непоследовательные, на это раз в руках у Арсения нет ничего, но это никак не упрощает ситуацию. Жесткая подошва его ботинок тяжело давит на внутренние органы, а руки сдавливают горло, душа, но не позволяя задохнуться, желая растянуть процесс пыток на подольше. Антон давно знал Арсения и никогда не мог ожидать от него чего-то подобного, но когда это происходит прямо здесь и сейчас, картинка словно складывается. Арс всегда был эмоциональным, неспособным долго сдерживать что-то в себе, и такая вариация выпуска пара кажется чем-то очень логичным. И пускай Антон никогда этого не хотел, он полностью виноват, так что он закрывается лишь от внутреннего крика организма и боли, когда внутри полностью готов принести себя в своеобразную жертву. Хотя даже такое звание звучит для него слишком завышено, незаслуженно. — Знаешь, когда я любил человека, я не собирался его убивать, — говорит Арсений, на мгновение останавливая избиения и внутренне усмехаясь, понимая, что сейчас собирается сделать именно это. — Я не любил её, — выдавливает из себя Антон, сглатывая густую слюну в саднящем горле. — Не ври мне! — рычит Арсений, ударяя его ногой в живот, выбивая очередной стон боли. — Я никогда не врал тебе, — шипит Антон, глотая слезы. — Знаешь, современный мир хорош тем, что в нем невозможно ничего скрыть. А еще тем, что сплетни разлетаются очень быстро. — Что ты имеешь в виду? — Знаешь, — говорит Ирина, — я тоже сначала не понимала, почему все шепчутся об этом, но потом просто заметила, как Антон постоянно сталкерил Оксану, а та, словно слепая, была так уверенна в людях, что не замечала. — Например? — просит подробностей Арсений. — Помнишь тот концерт, о котором Оксана болтала несколько недель, там еще билеты были дорогущие? — Да, конечно. — Так вот, Антон об этом вообще молчал в тряпочку, да и с деньгами у него всегда проблемы, а тут пришел один и делал вид, что очень заинтересован в музыке, хотя я уверена, что ни одной песни знать не знает. Да и на Оксану все косился, я случайно заметила, — вещает девушка, вспоминая тот веселый день, наполненный музыкой и танцами. Она всегда любила такие моменты, проведенные вместе с девушкой. — Что-то ещё? — сглатывает Арсений, пока картина его мироустройства рушится, хотя, казалось бы, куда больше? — Конечно, вот помнишь, ей родители на день рождения тачку подарили? — Арсений кивает, смотря в никуда стеклянными глазами, о, да, он помнил, как Оксана была счастлива такому подарку, как обещала выучиться и сдать на права и действительно, довольно скоро их получила. — А знаешь, с кем она была в одной группе? — С Антоном? — Вот именно. А ты хоть раз видел у него хотя бы намек на автомобиль? — Никогда, — подтверждает Арсений, вставая из-за стола и выходя в позднюю ночь. Шагая в темноту улицы и намерений.  — Это все? — спрашивает Антон, понимая, как всё это выглядело со стороны, как смотрели на них окружающие. — Нет, знаешь, я порылся в ваших инстаграмах и нашел фотографию у памятника в один и тот же день, только у тебя на несколько часов позже, — кивает сам себе Арсений, вспоминая мониторинг соцсетей, в которых он был не очень хорош. — Этого мало? — Нет, просто это все неправда. — А, может, ты просто лжешь мне? — огрызается Арсений. — Нет! — пытается подняться и посмотреть на него Антон, но ноги подкашиваются под тяжестью собственного тела, и парень снова падает на колени, смягчая удар руками. — А это еще что? — кричит Арсений, хватая парня за руку и стаскивая одно из множества колец, зеленое с красными вкраплениями. — Кольцо, не видно? — сарказм мог быть единственной защитой в такой ситуации, но резкий удар по рукам как бы намекал, что даже на такую защиту он не имел права. — Это кольцо Оксаны! Так ты не только убийца и лжец, ты еще и вор! — засыпать от ударов стало привычным.

***

      Когда Антон проснулся, все его тело словно налилось свинцом и приподнять голову казалось пыткой. Боль расплывалась по каждой, даже самой маленькой частичке тела, а холод неотапливаемой комнаты пронзал до самых костей, заставляя дрожать. Голова раскалывалась, а в глазах было мутно, но Антон точно мог разглядеть темное небо, красующееся за окном, и Арсения, который сидел у противоположной стены, разглядывая это самое небо. Его лицо было непроницаемым, а руки, сами того не замечая, играли с кольцом, сорванным с Антоновой руки. Арсений всегда был красивым, и никакие обстоятельства не могли повлиять на такое представление Антона о мире. Его затуманенные голубые глаза казались парню чем-то волшебным, загадочным, как и сам мужчина. Всегда на своей волне и с кучей нюансов, Арсений просто не мог не привлекать внимание, ведь замечать взгляд океанов, направленных прямо на тебя, всегда было любимым занятием Антона. — Знаешь, — рушит тишину своим голосом Арсений, но от этого шёпота атмосфера сказки только сильнее устанавливается в голове Антона, только вместо доброго принца, коим он всегда хотел быть, парень оказался в роли дракона. А принцессу уже съели. — Я никогда никого сильно не любил, но понять, какого это — убить, лишь бы она не досталось другому, я, наверное, не смогу никогда. — Мое сердце и вправду занято, но в нем никогда не было места для Оксаны, я не любил её, — шипит Антон, губы которого от долгого молчания и сухости потрескались, и каждое слово причиняло боль. — Опять ты за своё, даже перед смертью нет смелости сказать правду, — усмехается Арсений, упираясь головой в сложенные на коленях руки. — А мне казалось, что ты храбр. — Нет, я всегда был трусом, — сглатывает Антон, не отводя от мужчины глаз, быть может, если у него никогда не хватало смелости сказать это в своей жизни, то идя на смерть все должно казаться проще. — Но кольцо ты все же носил, будто это ничего не значит, — голос Арсения заглушен, но Антону удается разобрать эти слова. Такие неправильные, злобные слова. Антон всегда был за справедливость, и сейчас Арс не прав. — Это ничего и не значит, — он со стоном переворачивается на спину, раскидывая руки, словно пытаясь построить снежного ангела. — Я часто получал анонимные подарки, среди них было и это кольцо. Я никогда не знал, что они были от Оксаны. Даже не думал тогда об этом. — Зачем ей это делать? — рычит Арсений, подскакивая на месте, выпрямляясь в полный рост и прожигая Антона свирепым взглядом. Только вот Антону все равно, он смотрит в потолок, а правда никогда не казалась такой простой. — Она любила меня, и я слишком поздно это понял, — его хватают за воротник и заставляют посмотреть на Арсения, встряхивая. — Это ложь, это ты её преследовал! — он хочет кричать еще, ударить его в очередной раз, только вот эмоции кончились. После целого дня зверств среди такой миролюбивой жизни у него больше не осталось сил причинять боль окружающим. А такой болезненный вид Антона заставляет его самого почувствовать боль. Это странно, но после полного разрушения себя, весь мир кажется разрушенным, и посреди осколков любая разрушительная цель — абсурд. Но и строить замки из пепла не поднимается рука. Он падает на пол опустошённый, отпуская мальчишку и ложась рядом. Глаза на удивление влажные, а ведь думал, что слезы давно закончились. — Почему ты не говоришь правду? — Ты когда-нибудь слышал, как Оксана слушала ту группу, до их концерта, может, видел у неё атрибутику, плакаты? — голос Антона холодный, смирившийся со свой судьбой, и лишь тихие слезы, коих хозяин не замечает, говорят о том, что эмоции еще остались, где-то глубоко-глубоко внутри, сокрытые маской одиночества и горящей, нескончаемой вины. — Нет, — в голове крутятся все моменты их совместного обмена мнениями касаемо музыки, но ничего подобного он вспомнить не может. — А у меня дома все стены ими завешаны, — хрипит Антон и поднимает свою левую руку, на которой красуется браслет с её символикой. — Я купил те билеты за полгода до концерта, и они были гораздо дешевле, чем за две недели у перекупщиков, поверь мне, у меня нет таких денег, — Арсений помнит сложные отношения Антона с финансами, то, как тот экономил на всем, на чем мог, поэтому сейчас картинка так хорошо складывается. — А машина? — Там большие скидки были, я всегда любил машины вот и пошел. Ты же помнишь, когда ей машину купили, она уже ходила на курсы, это был всего лишь предлог, — Антон теребит браслеты на руках, пролистывая множество картинок-воспоминаний в своей голове, как на калейдоскопе, вспоминая самые яркие. — И ты такой белый и пушистый? — А то фото в инсте, их много на самом деле, — игнорирует Антон вопрос, полностью погруженный в себя. — Иногда я успевал выложить фото, иногда нет, я не замечал их у Оксаны, списывал на совпадения, хотя все было просто, я писал об этом в твиттере, а у неё, мне кажется, на меня даже оповещения стояли. — Почему я должен тебе верить? Ты убил её. — Я никогда, слышишь, никогда никого не убивал! — подскакивает Антон, беря силы из глубин своих запасов, что-то очень похожее на второе дыхание. Он сам теперь встряхивает Арсения, тайно любуясь таким застигнутым врасплох лицом. — Я говорил этим гребанным ментам сотню раз, я этого не делал! Я никогда этого не делал, просто не смог бы! Да, мы ругались, я на неё накричал, я знаю, я виноват, я никогда себе не прощу! Но я не убивал, не убивал!       Истерика накрывает Антона, и его трясет от чувств и эмоций, прямо как в ту ночь, когда он кричал и просил больше не подходить к нему, когда говорил о другом человеке, укравшем его сердце и, не платя аренду, поселившемся в голове. Он помнит её слезы, как она не могла проглотить комок в горле, её слова о любви. О том, что не может жить без него. Он навсегда запомнит этот взгляд, полный безнадежности, разочарования. Никогда не простит. — Откуда я бы взял этот чертов пистолет, Арс, откуда?! — Он был у неё в тайнике, оружие на черный день — замена перцового баллончика. — Откуда, откуда я должен был знать?! — кричит Антон, срывая голос. — Я не знаю! — вскрикивает Арс, заставляя Антона упасть на пол, закрывая глаза руками. — Я сам не знал, где был пистолет.       Тишина. Арсений не знает, сколько времени прошло, они оба молчат, говорить не о чем, и сейчас смотря на этого человека рядом, на когда-то друга, на возлюбленного, он просто чувствует себя самым большим дураком в этом мире. Он не выслушал его с самого начала, поверил словам сплетницы Ирины, даже в полиции толком не был. И что они имеют? Полного идиота и парня, которому срочно нужно в больницу и согреться. Но даже сейчас он видит в этом поломанном, замученным виной человеке истинную красоту и честность, неподдельную искренность. И слова, так долго хранимые в его голове, срываются с губ, только успев сформироваться. — А я когда-то думал, что люблю тебя, — шок от собственного голоса, заставляет Арса замереть в немом ожидании реакции, которая раздается тут же. — А я никогда не думал об этом, я просто любил тебя. Ключ, замок, номер такси, нужный адрес. Он вносит Антона на руках, завернутым в единственное в доме пуховое одеяло, и сажает в такси, полностью оплачивая поездку и целуя на прощанье в висок, осознавая, что никогда не имел на это права, но не готовый отказаться от этого. Теперь, сидя у стены, он смотрит в окно и думает о том, как теперь к нему должны приехать полицейские. Но его не волнует это, лишь последние слова Антона теперь имеют смысл.

***

      Лишь последние слова Антона имеют смысл. Она сидит у стены, наблюдая за ветром, бушующим за окном. Она никогда не думала, что её влюбленность приведет к этому. Антон был зол, он просил оставить его в покое, он отрицал всякую любовь, он просто не любил её. Никогда. И не будет. Она больше не сможет тайно наблюдать за ним из-за угла. Рассматривать эту солнечную улыбку, слушать смех. Она больше не сможет лелеять где-то внутри себя крохотную надежду на взаимность. Не теперь. — Пожалуйста, больше не ходи за мной, — как эхо разноситься у неё в мозгах, и она просто не может заставить внутренний голос замолчать. Ненужная. Брошенная. Одинокая. Зачем жить в таком мире? Мире без Антона? Что же, она больше никогда не причинит ему неудобств, она ни для кого не будет обузой.       Оксана хватает пузырек со снотворным, прописанным ей психиатром, но таблетки, как назло, закончились, полчаса назад она выпила последние. Тогда в голову приходит такая простая и в то же время гениальная мысль. Она может сделать все сама, она сильная, она справится. Тайник открывается, и она тянется за пистолетом, но беря его в руку, тут же роняет на пол. Правая рука, запястье которой было растянуто на дневной тренировке, отказывается держать оружие. — Ну не зря у нас их две, — решает девушка и, приноровившись, приставляет дуло к виску. Ей страшно, действительно страшно, но семейное упрямство просыпается в ней в самый ненужный момент её заканчивающейся жизни. Всего одно нажатие и мир темнеет. Выстрел, тело падает на пол. Будущее отсчитывает ход, тикая стрелками часов, но уже без неё.

***

      Это так странно — заходить в дом, в котором ты думал, что умрешь, дом, с которым теперь связаны самые болезненные воспоминания, дом, который должен пахнуть кровью и болезными стонами. Но всего этого нет. Этот дом — это Арсений. Такой же закрытый, обнесенный высоким забором, но такой же светлый, ранимый внутри. И даже если он похож на глупца, возвращаясь к похитителю, он никогда не считался последовательным и рассудительным. Не сейчас же начинать. Пускай этим займется его сердце, что он так долго отвергал, запихивая поглубже в шкаф. Теперь оно побито, но свободно, и он готов сделать тот самый шаг.       Рука крепко закреплена в узах гипсовой конструкции, а другая держит костыль, пока Антон аккуратно поднимается по ступенькам и толкает дверь, понимая, что та не заперта. Арсений уже не сидит на полу, за практически прошедшую неделю это было бы странно, но состояние его так и не поменялось. Он лежит на кровати смотря в пустоту остекленевшими глазами, накрытый одной простыней за неимением одеяла. Он видит, как Антон заходит в дом, но лишь слегка поднимает голову, более никак не реагируя. Антон, вздыхает, снова беря всё в свои руки, и присаживается на край, аккуратно увлекая парня в крепкие объятья, пытаясь скрыть от всех ужасов злобного мира. Он может услышать тихие всхлипы и почувствовать, как промокает рубашка, но кому не все равно?       Это была поистине сложная идея, все эти медицинские процедуры и расспросы полицейских, которым он отвечал, что ничего не знает и заявление писать не будет. Он не был уверен, должен ли вернуться, но сейчас, все переосмыслив, он не держал зла на Арсения, до сих пор самого яркого и необходимого человека в его жизни. Этот дом тянул его к себе, и он, словно гайка для магнита — не мог сопротивляться. — Меня оправдали, — шепчет Антон, целуя человека в своих руках в такую лохматую макушку. — Я знаю, — слышится тихий ответ. — И теперь я здесь и никуда не уйду. — Ты должен уйти, я чудовище, — отвергает его слова Арсений, инстинктивно прижимаясь еще ближе, сердце не желает отпускать. — Ты просто запутался, — ещё один поцелуй, на этот раз в щеку. — Ты слишком хороший для меня, — слишком много слез, слишком много. — Никто из нас не хорош до конца. Но я всё еще люблю тебя. — Я тоже, Антон, всегда.