Губительная любовь

Его глаза как два драгоценных камня. Окантовка такого насыщенного фиолетового цвета, подбирающаяся к зрачку жгучими прожилками, что постепенно становится разбавленными голубизной байкальских глубин. Опасно. Но красиво. Чертовски красиво. И настолько же глубоко. Что Альфред даже вздох сделать не может. Боится захлебнуться. Не выплыть. Не открыть больше собственных глаз, чтобы хоть раз заглянуть в те, другие, переполненные пресными водами и холодным раздражением. Пусть так. Раздражение лучше, чем ненависть. И лучше безразличия. Намного лучше. Уж он-то знает об этом не понаслышке. Брагинский делает шаг и наклоняется. Достаточно близко, чтобы Джонс мог разглядеть каждую черточку на его отстранённо жестоком лице. И увиденное заставляет сердце биться сильнее. Лёгкие жжёт. То ли от не хватки воздуха. То ли от пули, застрявшей в теле. Он никак не может определиться. — Приди в себя, — твердит ему Иван, выразительно хмурясь. — Ты слышишь меня? Ау? Джонс. — Порядок… кхе. Он всё-таки захлёбывается, но уже в собственной крови. Лицо Брагинского становится невыразительным, словно в одно мгновение исписанный красками холст выцветает на солнце. — Они ведут переговоры, — сухо излагает факты Россия, опустившись рядом с ним, методично расстёгивая вначале пуговицы на чужом пиджаке, после рубашку, пропитанную кровью. — Что-нибудь придумают. У них не получится держать нас в заложниках так долго. Альфред действительно пытается сосредоточиться на том, что он говорит. Говорит, а не делает! Но получается дерьмово. Потому что он чувствует холодные подушечки пальцев русского, которые невзначай касаются его обнажённой груди. Чувствует их чуть сильнее, едва они достигают его раны, из которой продолжает хлестать кровь. И видит как Брагинский хмурится, что-то бурча себе под нос. — Нужно остановить кровь, — наконец, решает Брагинский. — Пулю вытаскивать не будем. — Боишься сделать мне больно? Хах. — Нецелесообразно. Точно. Альфред порывается сказать что-то ещё. Хоть что-то, что заставило бы Россию остаться рядом чуть дольше, но едва он подрывается следом вставшему на ноги Ивану, как боль простреливает нижнюю часть тела. — Не дёргайся лучше, — советует Брагинский, даже не обернувшись к нему. Ухмылка сама собой образовывается на лице Америки, когда тот понимает, что вновь удостоин видеть лишь чужую спину. Впрочем, как и всегда. Любить Брагинского открыто? Слишком просто. Слишком глупо. Альфред пробовал. Он точно знает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Любовь России не нужна. Особенно от такого, как Америка. У Брагинского в целом поклонников предостаточно, хотя большая часть из них непроходимые мудаки. Впрочем, теперь Джонс не может сказать, что не понимает их. Понимает. Да ещё как. С Россией по-другому невозможно. Тот признаёт только сильных личностей. Тех, с которыми интересно. Тех, с кем можно бодаться на равных. Не сказать, что он не обращает внимания на тех кто слабее. Обращает. Ещё как. Но не в той степени, в которой нужно самому Джонсу. Брагинский слишком правильный. И чертовски раздражающий. Смотрит ещё так выразительно сочувственно, за руку пытается взять, плечо подставить, но при этом от него буквально веет вежливостью. Да, я помогу тебе, но потому что мне это выгодно. Да, я помогу, но только из вежливости и в честь наших былых связей. Да, я помогу, но как личность ты мне больше не интересен. Альфред ненавидит жалость. А жалость со стороны России он ненавидит в двойном… нет! В тройном размере. Брагинский, по ощущениям, возвращается через долгие двадцать минут. И если Джонс и хочет съязвить, то вовремя передумывает, замечая свежую ссадину на бледной коже. — Что… — Немного перекиси и бинтов, — сухо отвечает Иван, перебивая его. — Пока будем довольствоваться тем, что есть. — Хорошо. Если Россия и удивлён его послушанием, то вида не подаёт. Обрабатывает раны скрупулезно и в полной тишине. Для разговорчивого Джонса подобное сродни персонального ада. Слишком прекрасного ада. Ему хочется вздрогнуть всякий раз, когда холодные руки России касаются его кожи. Хочется схватить его за тонкие, изуродованные пальцы, чтобы поцеловать каждый белёсый шрам, каждый не раз выбитый сустав. Хочется… Ему хочется… — Слишком громко дышишь, — хмыкает Брагинский. — Оу? Правда? — Мгм. — Хах, придётся терпеть. — Этим я и занимаюсь последнее столетие. Альфред удивлённо смотрит на лицо Ивана, прежде чем разглядеть лёгкий прищур красивых глаз и изгиб губ. Он пошутил! — Аха-ха-ха, я бы извинился, но совсем не чувствую собственной вины. — Неудивительно. На мгновение ему хочется прикрыть глаза и вздохнуть полной грудью. Когда в последний раз он мог так свободно разговаривать с Россией? Когда чувствовал настолько огромное умиротворение и всепоглощающую любовь? Неужели для того, чтобы им спокойно побыть наедине, обязательно нужно, чтобы какие-то чудики заминировали здание и взяли политиков в заложники? Хах, слишком иронично даже для их мира. — Альфред, — собственное имя из чужих уст звучит странно… но волнительно. — Что? Если бы Артур увидел его, то подумал, что это и не он вовсе. Слишком немногословный. Слишком потерянный, что ли. Задумчивый. — Почему ты оттолкнул меня? Потому что я люблю тебя. Чертовски сильно люблю. Настолько сильно, что хочу сжать тебя в руках и никуда не выпускать. Не хочу, чтобы тебя кто-то видел. Не хочу, чтобы кто-то трогал. Хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Смотрел только на меня. Любил только меня. Нет. Россия признаёт только сильных личностей. Россия уже стоял на его горле и смотрел сверху вниз. Америка знает, что если подобное повторится ещё раз, то он не сможет склеить собственное сердце. Он не справится. — Потому что героям нужны злодеи, хех. — Я бы не умер. «Я знаю», — думает Альфред. — Тело двигалось быстрее, чем я вспомнил об этом, — говорит Альфред. — В этом весь ты. Иван усмехается. И Америка не может не продублировать его усмешку, откинув голову на твёрдый пол, позволяя себе, наконец, прикрыть глаза. Да, пусть будет так. Ведь в этом весь он.