Терапия

Удары пальцев о стену смешиваются с барабанящими о стекло каплями — такой знакомый ритм. Разрозненные сюжеты, нахламление лиц, перья под ногами, горечь во рту и серёжки-браслетики, мелькающие среди всеобщего хаоса — Сонхва просыпается полностью разбитым и минут десять пытается осознать себя в этом мире, бездумно разглядывая потолок. Нагромождение сна постепенно растаивает, оставляя тупую ноющую боль в висках, нежелание подниматься и дробные удары дождя. Сонхва на несколько мгновений затыкает уши пальцами, желая побыть в тишине. Вчера к ночи тоже непогодилось. Как будто стихия разделяла с ним метания, дотягиваясь до души и сжимая в своих прохладных ладонях. Скоро ли он превратится лишь в напоминание о себе настоящем? Хочется курить, но нельзя — правило, которое невозможно оспорить, и Сонхва уже давно ему следует. С тех самых пор, как в его жизни появился продавец книгами. Сегодня воскресенье, вспоминает он, идти на работу не нужно. Можно вдохнуть и задержать дыхание, осторожно выдохнуть и подняться, чтобы собрать себя, умыться, сообразить лёгкий завтрак и лекарство. Дальше этого Пак старается не заглядывать, передвигаясь по возможности медленно, чтобы не повредить тараканам в подкорке. И лишь приведя себя в относительный порядок, приняв душ и перекусив, он наконец позволяет себе вспомнить о вчерашнем разговоре с родителями, о попойке и переписке с Хёнсолем, где тот просил позвонить. И последнее — то, чего мужчина опасается, но в то же время так жаждет получить ответы на вопросы и поговорить. Загоревшийся экран встречает парой десятков пропущенных от Уёна. Конечно, Сонхва же по приходу не отзвонился, а потому отправляет короткое: «Со мной всё хорошо. Извини, забыл, почти сразу уснул». Ему не отвечают: либо спят, либо обиделись. Но мужчина сейчас мало об этом думает: его интересует совсем другой разговор. Пару минут Сонхва разглядывает телефон, облокотившись о подоконник в кухне. Сомнения, беспокойство, а ещё так хочется услышать его. Узнать, всё ли хорошо, чем занимался, как себя чувствует. — Привет, — когда на вызов отвечают. Сердце грохочет, раздирая грудную клетку. Сонхва с силой зажмуривает глаза, стараясь выровнять дыхание. — Я ждал твоего звонка ещё с шести утра, хотя знал, что ты так рано не проснёшься. Привет, Сон. Голос скрипит и хрипит, выдавая чужое болезненное состояние. Может, последствие попойки. Или Хёнсоль плакал. Или заболел, ведь правильные мальчики могут простудиться либо подхватить грипп. На часах почти полдень. Сонхва скучал. Так сильно скучал по этому голосу, и только сейчас это понимает — до замирающего сердца и боли в груди. — Ты в порядке? Не может не спросить, не может сделать вид, что ему всё равно, потому что в привычку вошло — заботиться о любимом человеке. Быть рядом, быть нужным, разделять себя для двоих, получать — взглядами, прикосновениями, улыбками. У Хёнсоля уголки губ приподнимаются совсем немного, но лицо как будто расцветает, становится светлее даже от такой незначительности — и Сонхва каждый раз ощущает себя наполненным счастьем. — Более чем. Извини, я столько тянул, но я не мог раньше. Глупо, это нервы всё, а ещё нам давно надо было поговорить об этом, — продолжает, будто на одном дыхании, возможно, опасаясь, что его прервут. — Понимаю, что с самого начала надо было сесть и поговорить, а не кричать тогда, а я сорвался, ничего не объяснил, сбежал ещё в порыве злости. Молчание тревогой забивает лёгкие. Хочется деть себя куда-нибудь, а лучше отправиться навстречу, но мужчина остаётся стоять, стискивая пальцами край подоконника. — Расскажешь, что произошло? Сонхва ощущает смутную тревогу, но он слишком взволнован, чтобы уделить ей особое внимание. Всё же будет хорошо, сейчас разберутся, и станет как всегда. Хёнсоль вернётся, можно будет забыть о бусинках и розах. — Сложно, — нервный смешок, небольшая заминка. — Даже на листке текст написал, а он затерялся. Представляешь? Я тогда так, ты только слушай, не перебивай только, хорошо? Шумный выдох, недолгое молчание. — Я знаю, что ты мне лгал, — сбивчиво начинает, вновь торопясь выговориться, — когда говорил, что тебя на работу вызвали или что надо с сестрой встретиться, знаю, что это были твои друзья, Уён и его парень. Я всё время молчал, надеялся, что услышу от тебя правду. Для меня это было похоже на измену, я ждал, что ты сам себя оправдаешь, просто расскажешь мне, а ты не говорил ничего о них, и мне было обидно… Знал. Сонхва кажется, будто его сносит ледяной волной, не давая и шанса устоять на ногах. Он опускается на пол, шокированно смотря перед собой. Как же так? Ведь всё казалось таким простым. — Хёнсоль? — Не перебивай! Мне надо выговориться, я должен, чтобы ты понял, почему всё так, почему я ушёл. Мне стало казаться, что я лишний, понимаешь? Для тебя, потому что меня не тянет… ну, куда вы там с Уёном ездили. Мне ведь проще дома, за книгой и со стаканом сока, ещё к тёплому боку прижиматься. Ходить на работу и знать, что я вернусь, а меня ждать будут. Чтобы тихо и однотипно, чтобы без хаоса. А ты… Громкий выдох, и вновь молчание хлыстом по нервам. Он слышит всхлип — короткий, а следом вновь поток слов: — Мы разные, и меня это бесило тогда. Хотелось, чтобы ты только для меня был, а приходилось тебя делить. Я не хотел этого, но ты всё равно сбегал, и я позволял тебе, а должен был заставить поговорить ещё тогда. Я боялся, срывался, а ещё надеялся, что пройдёт, а потом… я просто не выдержал потом. Я устал. И тебя терять устал, и возвращаться туда, где я лишний, тоже. — Ты не вернёшься? — совсем тихо, понимая, что надежда исчезает, и получает в ответ слишком резкое: — Нет. Ты должен понять, почему. Я не хочу больше так, чтобы мне лгали, а я отмалчивался. Я и сам дурак, знаю, и мы оба виноваты. Но я не хочу исправлять, я новой жизни хочу. И тебе тоже надо подумать об этом. Закончено. Финальный акт сыгран, можно расходиться. Сонхва слышит, как дрожит его голос. Ощущает, как внутри замирает всё, и не может даже слова сказать. Ещё один всхлип с той стороны. Пожалуйста, не надо, не теперь… — Можешь обрадовать своего Уёна, я больше не стану вашей преградой. Связь обрывается, и гнетущая тишина накрывает с головой, обрывая надежду на лучшее завершение дня. Пак опускает руку, держащую телефон, и тот выскальзывает, падая на пол. Сонхва закрывает голову руками, чувствуя себя выпитым, бессильным что-либо сделать. И нет, перезванивать не станет, просить тоже, потому что бесполезно. Он извинится перед Хёнсолем. Потом, не сейчас, потому что сейчас хочется исчезнуть, лишь бы перестать чувствовать. Взрослость не всегда означает мудрость. Взрослые тоже совершают ошибки, жаль, порою это не осознают. Кажется, на время он даже отключается от реальности, и вздрагивает от разливающейся лёгким всё увеличивающимся потоком «Say my name». Незнакомый номер, и Сонхва жмёт на принятие вызова, надеясь, что хоть кто-то вытащит его из этого состояния, когда хочется просто сдохнуть. — Привет, котик! Выдох. Знакомый голос теплом разливается по капиллярам, мужчина рад, что это Хони, а не тот же Уён, который может стрельнуть у прохожего телефон и отзвониться просто потому, что ему хочется. Чтобы без «я же говорил, хён, что ж ты за упрямец такой», а с молчанием, поделённым на два. — Да, привет. — У тебя проблемы? Его собеседник, похоже, слишком проницательный. Или это сам Пак прост настолько, что даже по телефону его самочувствие считать можно. — Я… Сонхва не знает, что сказать, а потому решает замолчать. Да и о чём говорить? Жаловаться? Просить приехать с обещанием оплатить время, дорогу, только чтобы не ощущать себя в одиночестве? Как же глупо. — Ты сейчас дома? — Да. — Жди, я всё равно должен тебе ключи вернуть. Что-нибудь привезти? Ах, да, ключи. Пак отрицательно качает головой, не в силах произнести и слова, но его понимают, даже не видя: — Тогда на своё усмотрение. Я скоро буду, хорошо? Его вновь хватает лишь на короткое: — Да. Наверное, именно такая помощь и необходима. Телефон гаснет, Сонхва закрывает глаза, давая себе пару минут на отдых. Лишь бы не утонуть в отчаянии, а потому спустя короткое время заставляет себя подняться, возвращаясь в этот мир. Надо просто жить дальше, может, вновь попробовать отзвониться Хёнсолю и поговорить. О чём? О том, почему обманывал? Почему тот всё ещё важен и нужен? Да, и извиниться, едва не забыл. Набирает воды, ставит чайник, лишь чуть позже понимая, что не нажал на кнопку. Вновь сосредоточиться на обыденных вещах и не распыляться мыслями — сложно, но не невозможно. Нарезать хлеб для тостов, сыр, вспомнить, что несколько дней назад готовил мясной рулет. Сейчас бы выпить, но остались только молоко и сок. Может, оно и к лучшему, а то вновь сорвётся, как в первый раз, а причинять Хони боль не собирается. Даже если тому от этого может быть хорошо. Сонхва вздрагивает, когда дверной звонок оповещает о приходе гостя. Даже одеться толком не успел, босиком и в домашних штанах — верх приличия. Но думать об этом не хочется. Не сейчас. — Как ты, котик? Я здесь купил… Панацея от тревог и страхов, пускай и временная, и Сонхва ею пользуется, делая шаг вперёд и заключая Хони в объятия. Необходимость чувствовать хоть кого-то рядом, потребность в тепле и понимании — эгоистично, но он готов платить за такую роскошь, только бы с ним был хоть кто-то. — Котик, боже, что случилось? Его руки, сжимающие в ответ. Быть нужным, быть тем, кто любит, кто любим. Дыхания не хватает, оно застревает в горле. — Разреши… разреши быть рядом, — прикасаясь губами к виску, собирая вкус спутанных волос и солёности кожи. — Можно? Пожалуйста… Чужие руки гладят — осторожно, мягко, и Сонхва ощущает, как щёки обжигает влага. Муть перед глазами, буря в душе, а выхода будто и нет. — Конечно, котик, — шёпотом, — конечно, тебе можно. Сонхва всё ещё сдерживает себя, понимая, что расплакаться перед Хони будет так по-детски глупо. Но… Он утыкается носом в чужое плечо и мгновенно сотрясается от нахлынувших рыданий. Мальчики тоже люди, мальчикам можно, ведь сердца не каменные, они могут разбиваться от одного лишь слова. Его продолжают гладить, не разрывая объятий, до тех пор, пока минут через десять Сонхва не отстраняется, вытирая покрасневшие глаза и шмыгая носом, точно ребенок. — Пойдём, — надеясь, что Хони ничего не скажет по этому поводу. Сейчас меньше всего хочется расспросов. Сонхва забирает бумажный пакет, в котором оказываются пирожные — такие же приносил, когда они ходили на китайский боевик. Гость молчит, привычно разуваясь и проходя в кухню, одетый так же, как и в первую их встречу. Пак оставляет пакет на столе и на несколько минут застревает в ванной, чтобы привести себя в порядок и накинуть рубашку. Когда он возвращается, Хони сидит на диване, откинувшись на спинку. Взгляд задерживается на синих пятнах на шее — те словно распустившиеся бутоны среди горячего снега кожи. Временная татуировка, жаль, не Сонхва поставил её. — Ты с… работы? Подвисает с невозможностью отвести глаза. Горло собеседника кажется таким беззащитным — Пак помнит тепло кожи на губах. Оставить собственные следы поверх этих, вновь содрать подтяжку, срываясь и заполняя тело под ним собой. До нервного срыва, до пронзительного крика — остро, с невозможностью вернуться. Что за желания такие, он же не хотел причинить боль! — Сегодня я свободен, потому и решил тебе позвонить. У шлюх тоже есть выходные. Ах, да, спасибо тебе за вчера, я даже выспался, — улыбка Хони отвлекает. — Ты… хочешь помолчать? О том, что произошло? — Да. Хони кивает, не сводя взгляда с Сонхва. В его глазах — тысячи звёзд, и появляется странная мысль, что хочется стать тысячей и одной. Самой яркой. Но Сонхва одёргивает себя, напоминая, кто перед ним и почему. Не из сострадания же мальчишка сюда явился. — Сейчас переведу деньги, я ведь вызвал тебя. — Не надо, котик. Представь, что сегодня я просто твой знакомый, который заскочил в гости. Так что лучше покорми, ладно? Или из-за него? Хони склоняет набок голову. Такой открытый, что сердце замирает. Хочется коснуться пальцами волос, оставить поцелуй на щеке. Целомудренно, не желая большего — Сонхва вздрагивает, понимая, что ещё с минуту назад его мысли были полностью противоположны. Этот мальчишка слишком сложный при своей обманчивой простоте. — Будешь тосты с сыром? Или мясо? Едят в тишине. Сонхва ловит себя на том, что ему хочется наблюдать за гостем, ловя движения — то, с каким аппетитом он кусает рулет, небрежно вытирает пальцами губы, мажет языком по кончикам фаланг. Запомнить — всего, от высветленных волос до тонких щиколоток. Разве этого много? Особенно теперь? — Ты готовишь, как боженька, котик! Если бы я влюбился, то только в тебя, другие кандидатуры сразу отпали бы. Пак кивает, убирая со стола. Хёнсоль тоже хвалил его способность к кухне, но не так. Более сдержанно, хоть и не менее искренне. А теперь не «мы», а «я» и «он». Непривычно. Неправильно. Но вполне закономерно. Эта квартира, взаимное тепло, беседы по вечерам или просто молчание на двоих, печенье, поцелуи, секс на диванчике — одна громадная вселенная, которая уже давно пошла трещинами, а сегодня вот взорвалась. Клей здесь, увы, не поможет. — Хёнсоль меня бросил. Сонхва ополаскивает посуду. Он просто констатирует факт, не собираясь нарываться на сожаление и понимание. Принять будет сложно, но он постарается. Возьмёт себя в руки и продолжит жить. Один. — И ты его отпустил? Не хочешь бороться? — Я сделал слишком много ошибок, которые мне вряд ли простят. Бросает взгляд на Хони, что ставит руки локтями на стол и кладет подбородок на скрещенные пальцы. — Ты человек, а люди делают ошибки, это в их природе. Перед тобой шлюха, который тоже однажды сглупил. Но хорошо, что ты их поймёшь и попробуешь если не исправить, то хотя бы больше не совершать. — Ты как будто умудрённый годами философ, — хмыкает Сонхва. Он не может не признать, что сейчас ему легче. Присутствие Хони понемногу успокаивает, мужчине кажется, будто они знакомы слишком давно. — Философствующая проститутка, ага! — смеётся мальчишка. — Может, я чего-то и не знаю, но бросать такого мужчину сродни греху. Накормит, уложит спать, даже поцелует и… ты сказки читаешь? — В последнее время я редко книгу в руки беру. — Тогда можно и без сказок на ночь обойтись, — пожимает плечами Хони, но всё равно остаётся довольным. — Ты же совершенство, котик, я таких ещё не встречал. Даже к шлюхе заботу проявляешь, а готовишь как! Ну, разве не идеал? Смешно, что комплиментами его одаривает мальчик по вызову. И это не вызывает отторжение, наоборот, такие слова кажутся необходимостью, поддержкой, которой порой так не хватает. — Спасибо, но… — Не грузись, котик, — наверняка заметив чужое смятение. — Что ты сейчас хочешь? Что он хочет? Изменить прошлое, сдвинуть его на пару лет назад. Или хотя бы полгода, чтобы объясниться, чтобы не было так беспокойно, больно. Особенно за свои поступки, когда хотел как лучше, но только больше увязал в собственном же обмане. Но это не исправить, а потому лучше попросить понятное. — Останешься со мной на эту ночь? Я даже вдвойне заплачу, если надо. — Не стоит, котик. Я же сегодня твой знакомый, не забывай, поэтому останусь. Тебе же нужна поддержка. Вот так просто. Сонхва рвано выдыхает, ощущая, как внутри стягивается узел. Как воздух вновь забивает глотку, не добираясь до лёгких. Пак не хочет привязываться к этому мальчишке, но, кажется, это происходит против его воли. Он слишком живой, чтобы игнорировать, слишком близкий, слишком свой. Так не должно быть, только не с ними. — Всё хорошо, котик. Не грузись. Сегодня я с тобой. Как аксиома.