Терапия

У папы на коленях уютно и тепло, особенно когда он прижимает к своей груди и молчит. Молчание на двоих — самое ценное о нём воспоминание. Мама не любит говорить о том времени: для неё муж пропал без вести без права на воскрешение, ведь тот оставил их, едва Джуни исполнилось шесть. Больше никаких разговоров, совместных молчаний и рук, которые давали возможность почувствовать себя необычайно сильным, способным горы по камешкам разнести и реки в мгновение ока раздвинуть. Папа не звонил, не писал, а Джуни прокрадывался в коридор после того, как мама и брат засыпали, и сторожил почти до самого утра, сидя в уголке на полу и веря, что ключ в замке обязательно повернётся с той стороны. С годами родной голос стал зыбким, лицо затерялось в тумане памяти. Фантомное тепло как остаточное явление, которого теперь бесконечно мало. Осталось лишь понимание, что больше не вернуть ничего.

***

Не прикасаться руками. Хони помнит это правило, сцепляя пальцы за спиной. Прижимается щекой к ширинке, ластится, помня, что господин Квон любит, когда взгляд направлен на него, полный покорности и обожания. Хони репетирует такой перед зеркалом вкупе с разнообразными позами и переходами, чтобы клиенты оставались удовлетворёнными. Широкая ладонь сжимает прядь волос, тянет назад, заставляя прогнуться. Хони чуть прикрывает глаза, проводит языком по нижней губе. Ему должно нравиться всё, что с ним делают. — Оттрахайте меня, как последнюю суку. Голос — чуть хриплый, нуждающийся, доказывающий, что нужно, необходимо быть под кем-то — во всех смыслах. Тоже пришлось прорабатывать, закреплять, менять громкость и корректировать по ситуации. Полгода, а по ощущениям десятки лет, день сурка, к которому подстраиваешься и привыкаешь к монотонности сюжета. По возможности можно даже оргазм словить, так что не так всё и плохо. — Открой рот. Здесь тоже надо технику знать, а что-то уже на автомате — выучено до такой степени, что полусонного на четвереньки поставь, и сможет возбудить даже камень. Чему-то у коллег научился, что-то из собственного опыта почерпнул, заметки в интернете, собственные ощущения — Хони прилежный ученик. Отличник. И его старания оцениваются по далеко не маленькому ценнику.

***

— Мама опять ругалась. Джуни подсаживается к брату за стол, подпирает голову руками. Ему больше скучно, чем обидно, а ещё хочется внимания и объятий. Совсем немного, но мама вечно занята, а Сухёк не любит тактильничать, ещё говорит, что десять — это уже почти взрослость, надо быть ответственным, а о нежностях думать поздно, не маленький. — А не надо было одежду кромсать, — тот даже не отрывается от книги. — Но я не кромсал, а только разрезал в нужных местах. Сейчас так ходят, ещё так правда лучше же, ну! — И чего тогда жалуешься, если всё равно будешь делать по-своему? — Сухёк поднимает взгляд. — Чтобы начать разговор. — И о чём ты хочешь поговорить? Джуни пожимает плечами. Расплывается по столу, касается локтем руки Сухёка. Они разные совсем, может, поэтому не очень близки, и легче рассказать всё подушке, нежели поведать брату хотя бы часть своих переживаний и секретов.

***

Две пары рук, гладящих его тело, то сжимающих шею, то царапающих грудь, то шлёпающих по бёдрам и заднице. Хони редко соглашается на групповые, ему одного члена за раз хватает, а тут приходится тратить больше времени на подготовку. Но его попросили — почти приказали, и отказывать было не столько невежливо, сколько неправильно. Важные люди, платят много, кто-то шепнул, что по тройному, поэтому нужно заткнуться и принимать, тем более выбрали специально его, Хони. Может, он спал с кем из них, кто знает, но повязку с глаз снимать нельзя, чтобы подглядеть. Поэтому самая правильная тактика — показывать, насколько это охуенно и сладко. В некотором смысле даже правда, только страшно немного, где-то там, на периферии понимания: давно научился отключать собственные чувства и не путать их с работой. Когда в него пытаются засунуть целую ладонь, остаётся лишь сжимать пальцы чуть сильнее нужного, ногтями впиваться в кожу, концентрироваться на дыхании, сцепив зубы и ощущая подступающие слёзы, при этом телом доказывая, что желает ещё.

***

— Я с Вонмином гулять ухожу! Джуни на ходу хватает рисовый шарик с тарелки и пихает в рот, по дороге сдёргивает куртку с вешалки и выбегает, так и не расслышав ответ. Они с Вонмином уже месяц встречаются, они пара, хотя для остальных всего лишь друзья. Сегодня по городу будут гулять, в киношку сходят, кажется, на что-то романтичное, чтобы обжиматься на дальних рядах и даже целоваться — от этой мысли внутри так жарко становится, скручивается узлом, что сил никаких нет терпеть. — Чтобы дома к девяти! — доносится из окна от матери. — Хорошо! — зная, что хоть немного, но опоздает. В пятнадцать можно чуточку больше, чем в четырнадцать, и дальше возможности будут только расти. Хочется быть самостоятельным прямо сейчас, самому себе задавать цели и нестись к ним вектором, не боясь трудностей. С Вонмином познакомились пару лет назад: новые соседи оказались людьми общительными и весёлыми, и мальчики сдружились очень быстро. Сухёку с ними было утомительно, он порой и одного Джуни выдерживает с трудом. А вот эти двое спелись, а недавно лучший друг взял за руку и попросил не ругаться. И рассказал о своей симпатии. Вонмин ждёт за углом, весь такой правильный, в выглаженных рубашке и брюках, начищенных ботинках, что смотреть тяжело — так ослепляет. Джуни раньше неловко было быть рядом с ним, таким идеальным, а потом уже пообвыкся. Даже сам стал стараться выделиться на его фоне, особенно пестротой цветов — бижутерия, накрашенные ногти, порою даже глаза. — Это тебе. Конфеты в ладонях — в блестящих фантиках, ведь Вонмин никогда не приходит без подарка. И это так мило, что невозможно не подняться на цыпочки и клюнуть в щёку, в ответ получая крепкие объятия. И вновь становишься сильным и могучим, способным даже стихиями повелевать.

***

Его руки громадные и очень холодные. — Давай, быстрее, — шлепок, — ещё, давай же, ну! Давай, — шлепок, — да, вот так! Вот так, работай жопой, отправь меня на небеса! Удары вызывают желание вдарить в ответ и запретить прикасаться к себе. От них тошнит, потому что нисколько не возбуждает, а больше раздражает, но Хони стонет, интенсивно прыгая на чужом члене, показывая, как ему охуенно хорошо. Когда мужик наконец кончает — хорошо, что в презерватив, Хони кажется, будто он не сможет двигаться неделю, а то и все две. Мокрый, уставший, он сваливается на постель, понимая, что необходимо встать, собрать себя, собрать одежду, свалить, но только даже первое сделать сложно, что уж об остальном говорить. — Не жопа, а целая дыня, — его пребольно щипают за зад, и едва успевает проглотить проклятие, готовое сорваться с языка. Зато теперь не так трудно подняться.

***

— Мы с Вонмином квартиру на двоих снимать будем. Джуни счастлив: мечта жить отдельно наконец сбывается, и не надо будет прятаться в закутках, чтобы даже просто чмокнуть в губы. Сухёк, конечно, беспокоится за него, ведь никогда брата так далеко и надолго не отпускал, но теперь младший не школьник, а самый настоящий студент. Почти, немного совсем осталось. Мать раскатывает тесто, смотрит снисходительно. — Надеюсь, ты будешь учиться прилежно и не станешь меня подводить. — Эй, я вообще-то никогда тебя не подводил! — обиженно смотрит в ответ. — И что? Свободная жизнь совсем другая. Там уже следить некому, если только Вонмина попросить присмотреть за тобой. Джуни закатывает глаза, скрещивая руки на груди. Ему хочется одобрения, понимания, чтобы с ним радость будущего разделили. Сухёк треплет по плечу, улыбается. — Всё хорошо будет, Джуни у нас молодец, справится.

***

И не с такими размерами справлялся. Хони проводит кончиками пальцев, обхватывает ладонью. — Нравится? — хрипло сверху. Добавить чувственности в голос: — Очень, зайчик. На таком классно проводить ночи. Довольная улыбка, неспешные движения, ощутимые касания — показать, насколько очарован процессом, дать понять, как хочется, чтобы поместился весь. Лизнуть — медленно, заглядывая в чужие глаза, заворожённо смотрящие в ответ. — Ты вкусный, — подмигивает, а после заглатывает наполовину и сразу же берёт быстро, ощущая, как чужое тело отзывается дрожью, а пальцы хватают за плечо. Студент, позволивший себе отдохнуть от учёбы подобным способом, вряд ли имеющий популярность и наверняка опасающийся выглядеть извращенцем в чужих глазах. Может быть, у него даже девушка есть. Хони такие кажутся милыми, чем-то похожими на него — того, чей образ размылся, стал лишь воспоминанием.

***

— Какая большая! Джуни не может оставаться спокойным: ему надо осмотреть каждый угол, обязательно оценить виды из окон, проверить кран и розетки, замерить прыгучесть на диване и скрип стола — так, на всякий случай. Вонмин распаковывает вещи, даже не пытаясь сдержать улыбки, наблюдая за активностью своего парня. — Нравится? — Ооочень! Здесь так светло, а просторно! Раскидывает руки в стороны, закрывает глаза. Его распирает — эмоциями, которыми надо поделиться, и тут же понимают без слов, крепко обнимая и приподнимая над полом. — Ай! — Ты такой маленький в моих руках! — Не маленький я! — а всё равно смеётся, целует, определяя для себя самое лучшее в жизни. — Я уже с соседом сверху познакомился, — Вонмин довольно улыбается. — Его Ёсан зовут, хочешь, вечером сходим, пригласим его в гости? — Лучше завтра! Сегодня у нас очень-очень много дел.

***

— Ори, шлюха! Покажи, как тебе хорошо! Больно. Задница пылает, мысли рассыпаются, в ушах шумит, пока его вжимают носом в подушку, изредка приподнимая голову за волосы и давая пару мгновений, чтобы сделать вдох. Он не знает, как можно кричать в таком положении, но покорно старается, пачкая слюною ткань. Ногти впиваются в покрывало, хочется разодрать всё вокруг, себя разодрать, испепелить и выкинуть туда же, в урну к Вонмину. Но товару должно быть всё равно, что с ним делают. Товару не может быть больно, а за непригодный вид после использования можно надеяться на оштрафование: хозяин ненавидит, когда портят его вещи.

***

Ёсан забавный, и Джуни с первого взгляда определяет его как хорошего и дружелюбного соседа. Пусть тот и морщится, что педиков на квадратный метр развелось столько, что плюнуть некуда, хотя сам перед этим признаётся, что любит мальчиков. Общение с ним и одногруппниками, учёба, редкие прогулки с Вонмином, потому что оба заняты, звонки домой и наказы матери быть прилежным и не забывать о еде — Джуни нравится новая жизнь, пускай местами она монотонна. Вскоре Вонмин берёт подработку, чтобы были свои деньги, которые можно потратить на мороженое или даже поход в ресторан. — Тебе же нравится? — Ещё как! Никогда ещё не ощущал себя таким счастливым, необходимым за просто так. Потому что живёшь и любишь.

***

Хони не нравится курить, ему бы вообще никогда не притрагиваться к сигаретам, но иначе не получается. Потому берёт с различными вкусами, чтобы хоть немного забить горечь, которая оседает на языке. А ещё он никогда не дымит в комнате, даже на лестничной клетке, убеждая себя, что больше никогда не притронется к этой дряни. Но порой всего слишком много — наотмашь дубасит, переполняет через край. «Мне нужна работа! Пожалуйста, я знаю, ты можешь помочь!» Поздняя осень, перчатки тонкие совсем, не спасают, а купить вечно забывает. Ветер пока едва заметный, но холодом уже продирает, тянется к сердцу. Мог ли иначе? Послать всё, свалить домой и оставить Вонмина одного, чтобы сам свои проблемы разгребал? Даже сейчас понимает, что нет. Хорошие мальчики тоже ошибаются, и самое ужасное, что понимают это слишком поздно. Хони помнит, когда они толпой ворвались в квартиру, взяли в охапку вместе с одеялом и вытащили на балкон в самый разгар зимы. В голове отпечаталась улица — такая далёкая с высоты шестого этажа, но до чего же близкая, когда схватили за ноги, перевешивая через перила. Уже после Джуни узнал, что Вонмин по доброте ввязался помочь одногруппнику и встрял вместе с ним по самое горло. На деньги, которые тот никогда не видел, потому что просто был рядом, потому что вступился. Дурак. Хони не верит в жизнь после смерти, он атеист, и ему так удобно. Хотя бывает время, что разговаривает с ушедшим — вновь делится тайнами. Университет так и не закончен. Мечты похерены. Ёсан говорит, так бывает, это сезон такой, затянувшийся. Как петля на шее Вонмина. Хочется обвинить его, но не получается. Потому что сам решил помогать, сам бросился к соседу сверху, прося о помощи, ведь тот когда-то кинул такое простое: «Обращайтесь, если что». «Я только одну работу предложить могу, но она тебе не понравится». «Да нас двоих убьют, если я не сделаю ничего!» Сейчас кажется, что это вовсе не с ним было. Так, какой-то мальчик, студент, о котором слышал от кого-то. Первый раз был быстрый, без претензий на взаимность и ответные чувства. Во второй уже предъявили за отчуждённость, и пришлось скалиться через слёзы, называть хозяином и давиться чужим членом. Джуни не хотел, чтобы его парень знал, чем он занимается. Ведь деньги можно было списать на обыденное: «Одолжил у Ёсана». Только никто его не дождался. Вонмин предпочёл уйти от проблем. Была полиция, разбирательств было много, и даже Сухёк приехал. «Ты всегда можешь попросить у меня помощи». А ещё были родители Вонмина. Хони плохо помнит то время, оно кажется туманным и холодным, так, обрывки, не имеющие реальной основы. Ещё помнит, как прятался в квартире Ёсана от тех же ублюдков, а тот через пару дней, вернувшись с работы, сказал, что всё хорошо, больше никто не посмеет тронуть. «Они что, сдохли?» — столько было надежды. Конечно же, нет. Хозяин постарался. Теперь только работай и не думай ни о чём. Хони и не думал, прекрасно справляясь с ролью чуть больше двух лет. Переехал в другой район, ушёл из университета: времени на учёбу не осталось, нужно было возвращать долг — теперь уже не левым мужикам, а собственному начальству. Ещё на еду деньги были нужны, на одежду, жильё. Сухёку с матерью отписался, что всё хорошо, он работу себе нашёл, не стоит волноваться. И да, успевает всё, и нет, с ним не будет, как с Вонмином, он мальчик умный, в петлю лезть не станет. Почти два года прошло. Понимание, что такой вот он, разбитый и потерянный, никому не нужен, червоточиной засело в груди. Оно кажется правильным, ведь всем нужны чистые. Идеальные. Зато у него были самые лучшие отношения. Когда-то, не здесь, в другой жизни. И уже не с ним.

***

Хони легко находит нужный дом, отсчитывает этажи, перепрыгивая через ступеньки. Обожание к лету, если оно не душит и не заставляет выжимать одежду прямо на улице. Оголяться на виду у всех не так и страшно, просто связываться с полицией себе дороже. И вообще Хони мальчик законопослушный — в относительной степени, только кому нужны эти нюансы? Стоять на пороге долго не приходится: дверь открывают быстро, а вот понимание на чужом лице улетучивается в одно мгновение. Симпатичное, кстати, лицо, такое точно инкубу присуще, правда, налёт повседневных проблем делает его более приземлённым. — Эй! Хони машет перед глазами пальцами с надетыми на них колечками: образ складывался на протяжении почти трёх лет, изредка менялся, и, пожалуй, именно он, такой яркий, ближе всех остальных. Мужчина не отвечает, всё ещё зависнув в своих мыслях и остановив взгляд в районе хониных ног. Да, красивые, особенно бёдра. Ему часто об этом говорят. Хони предпринимает ещё попытку достучаться до чужого понимания: — Ты в порядке? Взгляды пересекаются. Секундная заминка. — Ты от Уёна?