Охра

             — Это твой план? Сделать меня сиделкой для ребёнка? — уточнил Кэйа. Он был готов поклясться, что зрачки Альбедо угрожали вот-вот оказаться где-то в области затылка. Иногда Альбериху даже жаль, что он никогда этого не увидит — Альбедо был слишком вежлив и собран.              — Не так важно, как ты это называешь. Я прошу тебя об одолжении. Без твоего участия всё может закончиться плачевно, — терпеливо ответил он, листая блокнот и не отрывая сосредоточенного взгляда от страниц. — Ты обладаешь теми навыками коммуникации, которыми я похвастаться не могу. Не думаю, что возникнут проблемы. Если на других жителей правду вывалить можно и нужно, то она — совсем другой случай. Нужно действовать мягко и осторожно.              — Вы поможете нам? — Ки Юй еле дождалась, пока Альбедо закончит говорить. Она сидела на полу, сложив руки на коленях и переводила беспокойный взгляд с одного лица на другое. В ее глазах — ослепительная надежда и страх, что на эту надежду наступят, как на надоедливого жука. — Я сделаю всё, что нужно. Даже если... даже если нужно будет умереть — не страшно. Только помогите нам.              — Пожалуй, обойдёмся без жертв, — Альбедо мягко улыбнулся, а Кэйа подумал, что тот знатно кривил душой, оценивая свои навыки коммуникации. Альбедо мог понравиться почти любому и без глупых шуток, ничуть не стараясь и не вылезая вон из кожи, в то время как от Кэйи тянулся след из шкурок, которые он успел сменить. Он уже не знает, тяжело это даётся или нет, просто так уж повелось. Наверное, с лицемерием можно научиться жить, как с любой другой особенностью — привыкаешь и всё. Никто ведь не замечает, как дышит?              Ки Юй пришла с утра, ужасно стесняясь столь раннего визита. «Вы можете дать свой ответ? Я понимаю, что вы не обязаны! И знаю... знаю, что у вас самих много проблем, просто сил нет спать в неизвестности. Ваш ответ, каким бы он ни был, утешит меня в любом случае», — сказала она сходу. Заспанный Кэйа разминал шею и вместе с этим неудомевал, как такое количество эмпатии и такта умещается в столь хрупком тельце, которое вот-вот и сдует ветром. Они так и не обсудили с Альбедо, что делать с деревней. К своему стыду Кэйа на несколько часов вообще забыл о том, что существует внешний мир. В их с Альбедо уютной коробке было спокойно и правильно.              Альбедо несколькими часами ранее заснул до пугающего быстро, а оттого у Кэйи появился шанс рассмотреть измождённое лицо в лучах прохладного рассвета. Тот пролил из бочки свет, окатил комнату ясностью, обнажая в красках красоту и душащий ужас. В момент, когда Кэйа посмотрел на спящего Альбедо, он чётче всего осознал — времени мало. Еще чуть-чуть и в тени Альбедо окажется больше жизни, чем в нём самом. Нужно торопиться, но время смехотворно теряет свою важность без главного участника события, который не собирался никуда уходить.              Кэйа впервые позволил себе выйти за рамки. Присел совсем рядом, убрал тусклую золотую прядь с лица и коснулся пальцами ледяной кожи. Если бы не вздымающаяся грудь, Альбедо было бы сложно отличить от покойника. В голове — карнавал из мыслей. От той, чтобы оглушить Альбедо и сбежать с ним на руках, до совсем безумной — уничтожить эту деревню самостоятельно, чтобы спасать было нечего. Все эти идеи выпадали из шкафа и разбивались, разбивались, разбивались. Если Кэйа не может отменить сомнительную операцию, он может, по крайней мере, сделать так, чтобы она закончилась как можно быстрее.              — Неужели вы собираетесь сразиться с Богиней? — Ки Юй пододвинулась ближе и понизила голос до заговорщицкого шепота.              — К сожалению, — осторожно начал Альбедо, — нам придется сразиться с куда более страшным явлением.              Ки Юй на мгновение замерла. В ее глазах пронеслось такое ясное понимание происходящего, что Кэйе стало не по себе.              — Богини не существует? — взяв себя в руки, спросила она. Стало очевидно, что она догадывалась об этом и, только найдя стороннюю поддержку, нашла в себе смелость озвучить это предположение. — Всё было просто так? Они просто злые?              — Их обмануло время и ложный опыт, который было удобно втискивать в уже привычный для них быт, — Альбедо покачал головой. — Ответственности это с них не снимает, но мы можем понять причину, чтобы обосновать следствие.              — Но ведь тотем... он же существует, верно? Откуда он?              — «Тотем» — очень интересное явление, опознать которое было достаточно сложно. Особенно, если учесть, что подходить к нему нам не давали, и я не мог поставить несколько экспериментов. Благо, у нас есть Кэйа, который два дня подряд успешно заговаривал всем зубы и давал мне возможность кое-что уточнить, — Альбедо посмотрел на Кэйю с улыбающимися в уголках глаз лучиками. Кэйа в ответ нахмурился, потому что понятия не имел, что принимал участие в важной миссии. — Подобное мне довелось увидеть всего два раза. Артерии земли — удивительны, но ещё удивительнее их аномалии и цветение.              — Артерии земли? — переспросил Кэйа. — Ты думаешь, они как-то связаны?              — Для упрощения я бы сказал так: почти всё в Тейвате связано с артериями земли, как и человек связан со своей кровеносной системой, — Альбедо раскрыл блокнот, чтобы видно было всем, и указал пальцем на иллюстрации в заметках. — Цветение не статично. С течением времени оно изменяется, подобно человеку, впитывает воспоминания, ждёт своего часа освобождения. Этот тотем не камень, а скопленная древняя смола, пропускающая свет цветения. Из-за некой природной закупорки сродни тромбу, поток артерий в этой части деревни непостоянный, оттого свет источается с определенной периодичностью, наверняка зависящей от колебаний в глубине самих артерий. Не уверен, сколько лет этому цветку, но точно больше тысячи.              — Получается, — тихо пробормотала Ки Юй, — что когда тотем гас и загорался, это было?..              — Спорадически. Его сигналы никак не зависели от того, приносилась жертва или нет.              — Ты собираешься провернуть это один? Без моей помощи? — поинтересовался Кэйа, поджав губы в молчаливом неодобрении, а потом всё же не выдержал и высказал скептичную оценку: — Сомнительный план. Нет никаких гарантий, что они не взбеленятся только сильнее.              — Что ж, другого нет, — Альбедо пожал плечами. — Мы можем попытаться.              — А если от наших попыток станет только хуже?              — Может быть и так. К сожалению, люди непостоянны, их поведение спрогнозировать сложнее, чем алхимические реакции. Я понимаю твой скептицизм, еще сильнее понимаю то, что ты хочешь помочь другими способами, но кто-то должен остаться с Шу Мэйфэнь.              — Архонты, — Кэйа чуть было не поддержал свое высказывание крепким словцом, но, покосившись на Ки Юй, передумал. — Не представляю, как с тобой работали Сахароза и Тимей, какой же ты упрямый.              — Я помогу. Приведу сюда Шу Мэйфэнь, когда будет нужно, — выйдя из анабиоза, сказала Ки Юй. — Если она будет там... им будет легче надавить. Я всё сделаю. Даже если нужно будет умереть, я всё сделаю.              — Не думаю, что хоть кому-то в деревне нужна будет правда ценой твоей жизни, — Альбедо ответил прежде, чем Кэйа смог выразить схожие сомнения. Ки Юй, как стало понятно, была очень отчаянным ребёнком. Но даже у самых отчаянных детей не должно быть в голосе такой непоколебимой уверенности, когда дело касается их собственной смерти. Кэйе на секунду почудилось, что он услышал в её голосе что-то до боли знакомое; что-то, что заставляет зажмуриться, как бывает, когда голова раскалывается от непрошеных воспоминаний. Дилюк однажды (тогда ему было не больше тринадцати) сказал: «Я был рождён, чтобы стать достойной заменой своего отца. Чтобы защищать Мондштадт и тебя». Кэйа тогда только восхитился. Но сейчас... разве есть в мире что-то грустнее, чем ребёнок, утверждающий, что был рожден для чего-то. Потому что все дети, независимо от их рода и племени, рождены изначально только для одного — для счастья. Столь рано приобретенные жизненные смыслы были грубыми свидетелями раннего взросления. А никто не взрослеет рано по собственной воле.              — Этой твой шанс. Ты наша единственная надежда.              Может быть, то же самое говорили Шу Мэйфэнь. И скорее всего именно это чувствовала Ки Юй. Это невыносимое чувство, когда плечи трещат от натуги, а на самих плечах — всеобщее благо. В такие моменты думаешь: каким же плохим человеком нужно быть, чтобы устать от веса всеобщего блага? Плечи у тебя одного, а всеобщее благо — оно же для всех. Разве нельзя потерпеть?              — Взрослые сильно тебя подвели, — тихо добавил Кэйа. — Но и мы не можем ничего обещать. Только то, что попытаемся сделать всё возможное.              Ки Юй в ответ рассмеялась так по-взрослому, что Кэйа неожиданно почувствовал себя мальчишкой, сказавшим какую-то глупость.              — Меня устроит любой исход, правда. Я была готова умереть, когда сбежала отсюда. А когда возвращалась — была готова, что всё продолжится. За последние дни я столько всего перебрала в голове и эти мысли меня так утомили, что я готова встретиться лицом к лицу даже с самым страшным своим кошмаром. И что бы ни случилось, я не собираюсь винить вас, — несмотря на содержание ее небольшого монолога, Кэйа прочитал между строк нечто укрытое мягкой вуалью укора.              «Я не ребёнок, я всё понимаю»              И правда.              А потом начался этап подготовки, за который целиком и полностью отвечал Альбедо. Помощь в подготовке, самая тяжёлая миссия, была взвалена на Кэйю и заключалась она в том, чтобы он «не мешался и не носился рядом как наседка». Он и сам заметил за собой эту новую и до приторности отвратительную привычку: стоило только Альбедо тяжело вздохнуть или помассировать виски, приводя в порядок мысли, Кэйа сразу же примагничивался как пресловутый магнит в «клацках». Клац. «Тебе нехорошо?». Клац. «Давай ты лучше отдохнёшь». Клац. «Приступ? Давай ты ляжешь, а я всё сделаю?». Словом, договорились, что Кэйа отправится налаживать отношения с деревенскими. Главное — не пить. Что там придумывал Альбедо — тоже та ещё загадка. Он впервые за долгое время использовал свой Глаз Бога и несказанно нервничал по этому поводу. Его правая рука уже с трудом функционировала, Кэйа мог лишь догадываться, что скрывается под перчаткой, но втайне надеялся, что его фантазии сильно уступают реальности по масштабам. Неизвестность пугала ещё больше перспектив, ведь только первое могло определить второе. Кэйа больше всего боялся, что у них в запасе не месяцы и даже не недели, а дни, которые они тратят на то, чтобы попытаться исправить гору, растущую без чьего либо вмешательства несколько тысяч лет.              В деревне все были счастливы. И только сейчас во всей этой идиллии было что-то инородное, что-то жуткое: красное яблоко, которым ты любовался всё это время, расползлось в ладони коричневым и вонючим месивом, между пальцев копошились черви — даже они хотели побыстрее уползти. Кэйе предлагали пообедать, он согласился: ел пирожки на пару, запивал зелёным чаем, чувствуя, как всё агрессивно просится наружу. Он вызвался помочь поработать в рисовом поле, но ему отказали и отправили сидеть под деревом пить чай.              Потягивая ароматный напиток, Кэйа думал лишь о том, смог бы он противиться, если бы вырос в тех же условиях? Миленькие домики, льющиеся песни для сподручной работы, сладкие фрукты — каскад фальшивый, но исправно рабочий. Кэйа посмотрел в чашку с чаем, где распустились тусклые листья. Горчит, но утоляет жажду.              Стал бы он рисковать жизнью близких, если бы под удар попал чужой ребёнок? Кэйа всё смотрел в чашку. Горчит, но ведь утоляет жажду?              Горчит, но...              — У тебя очень глупое лицо, когда ты думаешь. Больше так не делай, — к нему подсела Шу Мэйфэнь, начав болтать босыми ногами, спущенными с края открытой веранды, где они и расположились. Чей это был дом Кэйа не знал, но именно здесь нашёл достойное укрытие от слепящего солнца. Кустистые кроны орешины служили естественным козырьком; место во всех отношениях идеальное, если не считать толстых муравьёв, шествующих вверх по стволу и изредка сбивающихся с пути в сторону шиворота или оголённой лодыжки. Шу Мэйфэнь против такого соседства (муравьёв) не была. Она вытягивала ноги вперёд, растопыривала пальцы и с интересом наблюдала, как насекомые маршируют по её ступням.              — Наверное, это с непривычки, — признался Кэйа. — В нашем с Альбедо тандеме за «думание» больше отвечает он. А за красоту... получается, тоже он.              — Я знаю, почему он тебя, такого бесполезного, с собой таскает, — Шу Мэйфэнь стряхнула с юбки совсем уж обнаглевшего жучка. — Чтобы съесть, когда кончится провизия. Мне сестрица рассказывала. Таких, как ты, на войне называли «тушёнка», — будничным тоном поделилась она и, не дав Кэйе ужаснуться детской кровожадности, продолжила. — Вы всё-таки не уехали?              — Пока нет. Подумали, что впереди длинное приключение, надо хорошенько отъесться, а у вас здесь очень кстати вкусно и бесплатно кормят, — откликнулся Кэйа, немного запрокинув голову и наблюдая за неторопливо раскачивающимися листьями.              — Хорошо, если так. Вы главное не лезьте, куда не просят, а то только хуже сделаете. И потом, когда это произойдёт, ты скажешь: «Ты была права, Шу Мэйфэнь! А я был очень неправ», — она так смешно исказила голос, что Кэйа невольно вспомнил Дилюка, который в детстве всегда забавно передразнивал гувернанток и учителей. С течением времени Дилюк совсем позабыл, как правильно веселиться. Его интонации стали монотонными, он всё чаще был солидарен со старшими. Кэйа испытал слабое и стыдное облегчение от того, что Шу Мэйфэнь, несмотря на её жизненную трагедию, всё ещё оставалась ребёнком. Детскую непосредственность не сломать даже вместе с костями.              — Пощади! Разве так звучит мой голос? — театрально обиделся Кэйа и расхохотался. — Хорошо, обязательно скажу. А если ошибёшься ты? Скажешь: «Ты был прав, Кэйа! А я была очень неправа!» — голос он сделал пронзительно тоненьким, насколько только позволяли связки. Шу Мэйфэнь ожидаемо вся нахохлилась, как птенчик, и соскочила с края веранды, пригрозив кулаком. Ну и нрав у неё!              — У меня голос не так звучит!              — Ты просто не слышишь со стороны. Именно так он и звучит, я профессионально изображаю вредных детей, — он закрылся ладонью, когда Шу Мэйфэнь оторвала от ветки пару листьев, скомкала и швырнула в него.              — А вот и неправда!              — А вОт И нЕпРаВдА! — запищал Кэйа и тоже соскочил с места, ловко уворачиваясь уже от летящей в него ветки. — У меня ноги длиннее, я от тебя всё равно убегу и ты не догонишь, — продолжил дразниться он, раскочегаривая её, как шипящего кота, что охотится за твоей рукой.              — Ты! Ты уже старый, а ведёшь себя как ребёнок!              — Я старый? Мне всего двадцать семь!              Шу Мэйфэнь остановилась. На её лице промелькнула смесь жалости и отвращения.              — В твоём возрасте мужчины работают в поле и охотятся на дичь. И умирают через пару лет, — драматично закончила она, смотря в сторону полей, где по её мнению и должны умирать уважающие себя мужчины, как только им исполнится тридцать.              Кэйа оскорбился и сказал, что он не тунеядец, а в Мондштадте — так и вовсе капитан кавалерии. Шу Мэйфэнь усомнилась, аргументировав, дескать, на службу не берут калек, а Кэйа уж точно калека, раз у него нет одного глаза. Кэйа ответил, что глаз есть, просто он его не показывает. Шу Мэйфэнь не поверила.              — А куда вы потом пойдёте? Когда наедитесь у нас.              Уже начало вечереть. Солнце завалилось на румяный бок. Они всё ещё сидели на веранде. Шу Мэйфэнь продолжила возмущаться, но не уходила.              — Сначала Разлом. А потом... потом посмотрим. Если не умрём от старости, — Кэйа крутил в руках чашку. Один из листьев безнадёжно присох к фарфоровому дну.              — Я бы предпочла быть старой, но тоже отправиться в Разлом.              — Зачем же тебе в Разлом?              — Можно и не в Разлом. Я даже и не знаю толком, что такое Разлом, — она махнула рукой. — Просто куда угодно за пределы деревни. Ну, я не прям сильно хочу, — поспешно исправилась она, поймав на себе внимательный взгляд Кэйи. — Просто было бы интересно, вот.              Кэйа проглотил рвущееся наружу «так иди!». Разумеется, она не может, ведь отчаянно уверена: стоит ей только переступить рисовые поля, как все неизбежно умрут. И, конечно же, ей хочется думать, что она здесь потому что ей «не прям сильно хочется», а не потому что нет выбора.              Когда Шу Мэйфэнь отряхнула пыльные руки, погладила кончиком пальца важного зелёного богомола, а потом, показав язык, направилась прочь, Кэйа снова посмотрел в чашку.              Чай уже допит, а Кэйа теперь почему-то не может вспомнить, как он утолил его жажду. Только как горчил.                     

***

      Вечер накинул на деревню тёмный платок, как на клетку с попугайчиками, в надежде, что детвора перестанет чирикать. До времени сна ещё далеко, пахнет костром, картошкой в мундире, где-то как свирель поют сверчки. Удивительно погожий вечер, если бы он не балансировал на самой верхушке неустойчивой башни. Кэйа, несмотря на то, что почти весь день отдыхал, не чувствовал себя отдохнувшим, потому что не переставал думать ни на секунду. К своему стыду он понял, что крайне мало думал об успехе их ближайшей миссии, почти всё время его заботило только то, не переработал ли Альбедо. Альберих ходил глупо и на удивление неуклюже рядом с дверью, долгие минут десять, боясь войти в дом. Что, если Альбедо стало плохо? Что, если он потерял сознание? «Может быть, это даже к лучшему. Тогда мы просто уедем прочь, наплевав на все данные обещания», — твёрдо решил Кэйа. Он не Альбедо. Умеет врать с детства, а его громкие обещания, данные чужакам — просто звук. Без веса, без намерения. Он сначала говорит «гоп», а потом прыгает. А может и вовсе не прыгает. Сначала делает глоток, а потом оценивает, горячий ли был напиток. Ему всё ещё бесконечно жаль детей, он проникся к ним глубоким сочувствием, но Кэйа рискнул всем не ради них.              В конце концов, он так сильно себя накрутил, что даже отнёсся к потере сознания Альбедо с неким оптимизмом и предвкушением. Соврёт. Скажет, что их рассекретили и пришлось сбежать, а они уже будут совсем близко к Разлому. Как ни посмотри — наилучший исход.              Однако, зайдя внутрь, Кэйа нашёл Альбедо не просто в полном здравии, но и в хорошем расположении духа. Лишённый прежде возможности работать и быть полезным, Альбедо впервые почувствовал себя нужным и важным. Кэйе даже самую малость стало обидно: если бы к спасению самого себя Альбедо отнёсся хотя бы наполовину с таким же энтузиазмом как к спасению этой деревни, всё было бы проще. В любом случае Кэйа ощутил тёплый, но при этом немного болезненный укол ностальгии, когда увидел Альбедо за работой. В те времена на Драконьем Хребте снег переливался, как натёртый в крошку алмаз, да и сам Кэйа чувствовал себя драконом, охраняющим своё богатство.              — Ты просто бросишь меня во время нашего чаепития?! — Кэйа широко распахнул глаза, наблюдая как Альбедо без экивоков разворачивается к нему спиной, бросившись к алхимическому верстаку, будто тому резко понадобилась сердечно лёгочная реанимация. Кэйа вроде уже привык, что Альбедо себе на уме, но при этом не мог перестать удивляться: бездушный верстак, некрасивый и с занозами, был для него важнее красивого Альбериха, который притащился в самую метель. И ведь даже попрекнуть этим нельзя. Он уже наврал, что у него важная миссия на Драконьем Хребте. Какая? «Ох, Альбедо, боюсь, если скажу тебе, то твоя голова взорвётся — там и так слишком много мыслей»              — Я не бросаю тебя. Можешь допить чай и отправиться дальше, когда утихнет метель, — милосердно разрешил Альбедо, достав перо и начав что-то строчить с таким обезумевшим от вдохновения видом, что Кэйа решил не спорить и не язвить. — Крио-куропатка! Как я раньше не додумался.              — Это самое неожиданное прозвище, которое мне когда-либо давали, я даже заинтригован.              — Нет-нет-нет, помнишь запрос Джинн? — голос Альбедо звучал как всегда спокойно, но при этом очевидно нетерпеливо. Каждое новое слово подгоняло предыдущее, врезалось в спину, буквы слетали с губ чуть менее изящно, чем обычно. И в этом хаосе рождалось очарование. Кэйа убеждён, что именно подобные человеческие шероховатости, выгодно подчёркивают идеальность. В такие моменты хотелось спокойно выдохнуть: «Всё же человек. Чувства есть и он их чувствует».              — Как не помнить? Это ведь я его и направил! Рыцари мёрзнут до ужаса на Драконьем Хребте. Мне-то помогает Глаз Бога, а ребята каждый раз возвращаются с патруля дрожащие как цуцики. Но я вообще-то просил просто расширить бюджет... ты научился подделывать мору? — с живым интересом Кэйа вытянул шею, пытаясь тщетно заглянуть за спину Альбедо.              — Нет нужды расширять бюджет, — и, опять же, в голосе Альбедо не было и намёка на торжество, скупое обозначение факта, но Кэйа имел смелость предположить, что в этом прохладном ручье он уже научился ловить солнечные блики — оттенки в голосе. — Знаешь, как выживают в условиях холода крио-куропатки? Их перья покрыты микро-чешуйками, отражающими тепло внутрь. Идеальный утеплитель. Лёгкий. И дешёвый, если я смогу — а я смогу, — искусственно его синтезировать отдельно от куропаток. В промышленном масштабе. Могу я попросить тебя об одолжении? — ради такого важного вопроса Альбедо даже повернул голову и посмотрел на Кэйю через плечо. Тот в ответ сделал театральный глоток холодного чая и выдержал паузу, чтобы хотя бы немного набить себе цену.              — Что угодно для моего дорогого друга, — и отсалютовал чашкой.              — Ты сможешь найти мне крио-куропатку? Я бы не попросил, если бы у тебя не было миссии в горах, но подумал, что крио-куропатки тебе наверняка встретятся. Ты, разумеется, не обязан.              — Мой дорогой Альбедо, я приведу тебе выводок куропаток.              — Не нужно выводок, мне нужна одна.              — Это было намеренное преувеличение для достижения комического эффекта с долей флирта.              — Ах, вот как? Я обязательно учту, если ты используешь этот способ выражения экспрессии ещё раз.              Альбедо по непонятным причинам выглядел, как приличный шахтёр. И если лицо грязь пощадила, то по ткани перчаток она расползалась пыльными щупальцами, залезая на рукава и одежду. Работа стала временной заменой почти закончившимся лекарствам, её недостаток был лишь в том, что она не бесконечна, а исход её крайне непредсказуем. Кэйа старался не мешать: прошмыгнул мышью и уселся ближе к столу, наблюдая с задумчивым видом за склонившимся над каким-то огромным ящиком с землёй Альбедо. Назначение этого ящика было настолько непонятным, то Кэйа даже не знал, как пошутить. Да и если бы пошутил, был уверен, что Альбедо никак не ответит. Когда тот работает, то стрелки часов сами спрашивают у него время, а солнце отпрашивается за горизонт. И если Альбедо скажет «нет», то все послушаются. Слушался и Кэйа. Водил ногтем по столу, хрустел яблоком, пытался найти место поудобнее.              Прошёл час, прежде чем Альбедо увидел доедающего огрызок вместе с веточкой Кэйю. Он съел все три яблока, но лишь по той причине, что заняться было нечем — на улицу не хотелось, хотелось побольше времени провести в подобии дома. Сейчас его тошнило от переедания.              — Ты уже пришёл? — Альбедо и правда выглядел живым. Кэйе даже показалось, что у него появился человеческий румянец, как обычно и бывает, когда долго возишься в земле. — Извини меня, я совсем тебя не заметил.              — Ничего страшного, я всё равно был ужасно занят поеданием яблок. К тому же, ты представить себе не можешь, как расслабляет наблюдение за работающим человеком. Всё гадал, какую роль сыграет ящик с глиной, но теперь... — теперь, когда Альбедо отошёл подальше и перестал загораживать вид, Кэйа замер. В ящике, который прежде был обыкновенным ящиком с землёй, теперь красовалась миниатюрная версия тотема. Версия эта была настолько дотошно повторена, что Кэйе стало не по себе: Альбедо воспроизвёл всё в малейших деталях, явно руководствуясь чертежами.              Кэйа поднялся с места, прошёл ближе и присел на корточки, держа руки при себе, хотя первым же желанием было очевидное «потрогать». Альбедо сумел сымитировать старость, заскорузлость, договорился как всегда со временем, чтобы оно ускорилось только для одного конкретного тотема. Идеальная миниатюрная копия. Альбедо, терпеливо дожидаясь, пока Кэйа удовлетворит свой интерес, потянулся рукой к рыхлой земле и коснулся пальцем. Из-под земли раздался еле уловимый для слуха гул. А затем тотем, казавшийся до этого сплошным камнем, начал испускать кроваво-красный цвет.              — Я воспроизвёл, как примерно работают артерии земли и скопившаяся смола, — пояснил Альбедо, присаживаясь на корточки рядом с Кэйей. — Любые колебания могут спровоцировать это свечение. Оно держится так, пока колебания энергии в артериях не улягутся. Азотит. Чистая и необузданная сила. Прежде его получали как раз из артерий земли, вот где энергии было в избытке. И весь этот избыток скопился здесь, пройдя процесс окисления. Ты ведь знаешь, для чего вообще в природе существует смола?              С Альбедо можно было быть спокойным, что он не держит тебя за дурака, ему просто важно, чтобы ты был погружён в тему. Никто и никогда не боялся сказать Альбедо «я не знаю», потому что он любил каждое «я не знаю», как драгоценный камень, который предстоит обработать.              — Ну, насколько мне известно, в природе смола выделяется из повреждённой коры деревьев? — Кэйа беспечно пожал плечами, зная, что сейчас его введут в курс дела, независимо от того, прав он или нет.              — Всё так. Смола похожа на повязку, которую мы накладываем поверх раны. Растения же защищаются от внешних раздражителей: смола предотвращает засыхание тканей и мешает насекомым проникнуть внутрь. Смоляные кислоты делают смолу густой и липкой. Так или иначе, цветки артерии земли — точно такие же растения, смола образуется похожим образом. Тотем — огромная смоляная шапка, покрытая грязью и глиной. Говорят, что в артериях земли течёт память: они хранят воспоминания. Все ужасные события, что произошли здесь, в том числе. Оттого колебания здесь особенно яркие. Красный свет был не всегда. Сначала жёлтый, а затем, с течением сотен лет, становился всё краснее.              — Что будет, если просто уничтожить его? Если просто убрать его с помощью глаза бога, они просто вынуждены будут пережить изменения, разве нет?              — Произойдёт катастрофа. Искусство преобразования энергии артерий в азотит направляло эту мощь в благое русло, но здесь, думаю, произойдёт некий непредсказуемый всплеск. Раньше... очень давно. Когда ты, Кэйа, не планировался даже в обозримой сотне лет, мы собирали эту энергию специальными машинами, доступ к которым, к сожалению, утерян. Именно эта скважина ценилась бы очень высоко, но сейчас мы говорим не об этом. Я подумал, что на примере чего-то подобного, можно хотя бы попытаться объяснить.              И Кэйа задумался, с какими людьми Альбедо имел дело всё это время. Судя по его рассказам, основную часть своей юности он провёл вместе с Рейндоттир — с умнейшим до одержимости существом; потом был направлен ей же в Мондштадт, где он жил до недавнего времени. Джинн понимала, что Альбедо приходилось сложно. До этого он едва ли сталкивался с обычными людьми, не сведущими не просто в алхимии, но в науке в целом. Альбедо никогда не рассказал бы (а может быть, и сам не понимал до конца в силу глубочайшего уважения к человеческой природе, которая включала людскую глупость), но любой человек с намёком на эмпатию понял бы, насколько тому было одиноко среди людей. Он не мог рассказать никому о своей природе, не мог и вложить свои мысли в чужие головы: он жил, подобно старцу среди несмышлёных детей за тем редким исключением, когда ему удавалось поговорить с Лизой. Несмотря на юное лицо, в его глазах начала зарождаться усталость, присущая ветхому существу. Что-то в нём умирало, пока он в отчаянии пытался найти равного себе; пока остальные ползали по полу в немой мольбе и надежде получить Глаз Бога, Альбедо снизошёл до него. Глаз Бога был для него не больше, чем вспомогательным инструментом. Разве откажется рыбак от ловли рыбы, если запретить ему пользоваться удочкой? Нет, он начнёт ловить её голыми руками. Лишись Альбедо Глаза Бога — практически ничего не поменяется в его жизни.              И сейчас, на контрасте с почти что пугающим интеллектом, дало росток то нежное и наивное, присущее совсем юному молодому человеку, выросшему в определённом вакууме — ему было сложно представить, что не всем и не всегда можно доказать свою правоту какой бы очевидной она ни была. Можно сколько угодно распинаться перед кошкой или собакой, пытаясь объяснить что-то элементарное для тебя самого, но на них не подействуют даже самые действенные, самые наглядные аргументы. И если бы Альбедо был в Мондштадте, эта идея несомненно была бы идеальным решением. Он ведь и придумал тактику, как для детей: вот, дескать, игрушка. Сейчас на этой игрушке мы покажем, как работает то или иное природное явление. Наивность Альбедо заключалась лишь в том, что он всем сердцем верил в людей. В то, что если доказать, что плохо — это плохо, они перестанут это делать. Но проблема была лишь в том, что никто не хочет быть плохим и глупым. Даже плохие и глупые. А потому и невозможно заставить их это признать.              Кэйа долго и молчаливо смотрел на Альбедо (тот чуть приподнял брови), но не прерывал мыслительный процесс, который к этому времени уже практически завершился.              — Ты думаешь, что ничего не получится, — без капли осуждения предположил Альбедо, устало усаживаясь на пол и скрестив ноги.              — Отчасти, — честно сознался Кэйа. — Ты проделал потрясающую работу, просто... Знаешь, в библиотеке Рагнвиндров было много книг и все как на подбор скучные, но в одной, пускай местами нелепой, была строчка: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали ногами его своими и, обратившись, не растерзали вас».              — Ого, — неопределённо отреагировал Альбедо, и Кэйа не мог понять, его впечатлила строчка или то, что Кэйа читал за свою жизнь что-то кроме отчётов и военной прозы. — И что же за книжка?              — Мутная сказка с сомнительной моралью, — Кэйа махнул рукой. — Я сейчас о другом.              — Понимаю. Но нельзя отказаться от полива цветка только потому, что он выглядит мёртвым.              Кэйа открыл было рот в намерении высказать замечание, что жители деревни, лупящие женщин и детей в угоду мифической богине, в последнюю очередь похожи на цветы, но не успел. Замер, посмотрев в окно, в котором мелькнула чья-то перепуганная физиономия. Всего секунда прошла, прежде чем юноша бросился наутёк. Кэйа подскочил на ноги.              — За нами следили, — хмуро оповестил он. Альбедо, за спиной которого и находилось окно, только обернулся, а потом тоже встал на ноги. В его спокойном взгляде сложно было распознать хоть что-то, кроме сосредоточенной серьёзности.              — Он наверняка увидел тотем, — тихо произнёс Альбедо. — Как ты думаешь, что подумают фанатичные жители, увидев, что чужаки сделали точную, а главное функционирующую копию их святыни?              — Давай я догоню его?              — … что они подумают, когда эти же чужаки покусятся на свободу передвижения жителя их деревни? Нет, Кэйа. Это значит лишь то, что наш план придётся осуществлять не просто скоро, а внезапно.       

***

Роль Кэйи была настолько тривиальной и бесполезной, что если бы его эго было на одну гордость в длину и три тщеславия в ширину больше исходного, то он наверняка бы взбунтовался. Во время спасения деревни он сидел в домишке неподалёку от центра и охранял бесноватую девчонку, которую совсем скоро после происшествия со слежкой приволокла Ки Юй. Шу Мэйфэнь было решено оставить здесь, чтобы у жителей деревни не было дополнительных рычагов давления. Чтобы они не смогли сказать, что всё это — выбор совсем юной девочки, которая и жизни-то другой не видела. Именно о том, что Шу Мэйфэнь — юная и ни в чём не повинная девочка, Кэйа и думал с умиротворённым видом, уворачиваясь от летящего в него столика.              — Ты! Старый недоумок! Ты мне сразу не понравился! Только подойди ко мне, и я вгрызусь тебе в глотку! Нет, я вспорю тебе живот и буду скакать через твои кишки, как через скакалку! Ты слышишь меня?! — она со взглядом взбешённой фурии пыталась найти ещё какую-то вещь, чтобы швырнуть, но те скоропостижно закончились — всё сейчас валялось неподалёку от Кэйи, который охранял вход. Нетронутым остался разве что тотем, в сторону которого Шу Мэйфэнь старалась не смотреть.              — У тебя очень хорошая фантазия, — с видом старца, который провёл в горах аскетическую жизнь, тренируя терпение и выдержку, заметил Кэйа, даже не думая отлипать от двери, которую подпирал спиной. Чисто теоретически то, что они сейчас сделали с Альбедо — похищение ребёнка. Практически — не Шу Мэйфэнь заперли вместе с Кэйей, а Кэйю заперли вместе с Шу Мэйфэнь. С щемящей тоской он думал о том, что если бы этой девочке не промыли мозги, если бы она не взвалила на себя эту непомерного веса ношу, она смогла бы сразиться с каждым, кто посмел замахнуться на неё. В её руках — огромная сила, но при этом её сковывают такие же огромные кандалы, привязанные к запястью. Даже держать на весу сложно, не то что замахнуться.              — И ты, и этот твой дружок, вы просто всё разрушите! Из-за вас все погибнут! Как вы не понимаете? — она вцепилась в коротко стриженные волосы и зажмурилась, опускаясь на пол и ловя ртом воздух. Кэйа нахмурился, а потом щёлкнул пальцами. Крупная снежинка с кружевными узорами зависла в воздухе и подплыла ближе к Шу Мэйфэнь, незначительно охлаждая воздух вокруг. Девочка распахнула глаза, сфокусировала взгляд и застыла. На мгновение на её лице промелькнул присущий ребёнку интерес. Интерес, который и должен возникать, когда у тебя не болит всё тело, а голова не забита тем, что боль напрямую связана с тем, выживут ли все твои близкие. Дыхание Шу Мэйфэнь начало потихоньку выравниваться.              И когда Кэйа посмел подумать, что вот оно — долгожданное затишье, тотем, стоящий в комнате, отреагировав на всплеск элементальной энергии поблизости, тихонько загудел, излучая слишком очевидное для тёмной комнаты красное сияние. Шу Мэйфэнь обернулась и застыла как оленёнок, которого взяли на мушку. Снежинка осыпалась на пол ледяной крошкой.              Взгляд у неё стал диким, загнанным и безумным. Словно вот-вот и она вскочит на ноги, бросится на него, но вместо этого она осталась на земле и скукожилась до уровня небольшого кокона; Шу Мэйфэнь припала к полу и ползком ринулась к ногам Кэйи, хватаясь за штанину.              — Ударь меня. Если ты не пускаешь меня к ним, то хотя бы ударь сам. Ты не понимаешь. Если этого не сделать, то все умрут, — начала бормотать она, запрокинув голову и смотря на Кэйю наполненными слезами глазами. Затем она схватила его запястье и потянула на себя в явном намерении попытаться нанести удар его рукой самостоятельно.              — Подожди, — оторопело начал Кэйа, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота от безысходности. Именно в этот момент ему показалось, что всё зря. Ему стало ясно, что даже если они похитят эту девочку, даже если спасут их вместе с Ки Юй, ей нельзя будет помочь. Она терпела такое отношение с самого детства. Он никогда не сталкивался с чем-то, что даже отдалённо напоминало бы происходящее.              «Нельзя отказываться от полива цветка только потому, что он выглядит мёртвым», — внезапно вспомнил Кэйа. Как раз в этот момент Шу Мэйфэнь со всей силы ударилась лбом об пол с такой силой, что на лбу сразу расцвел мак. Говорят, даже если ты захочешь откусить себе палец, у тебя не получится — мозг в любом случае остановит тебя, поскольку люди не созданы, чтобы причинять себе настолько бесполезную боль. Как только человек вознамерится откусить свой палец и щёлкнуть челюстями подобно капкану, внутри сам собой сработает рычаг и ничего не выйдет. У Шу Мэйфэнь этого рычага не было. Её первый же удар об пол был с достаточной силой, чтобы разбить себе лоб до крови.              Кэйа упал на пол рядом, тут же хватая Шу Мэйфэнь за плечи. Она с нечеловеческой силой извивалась, пытаясь что-то с собой сделать.              — Прости, — тихо произнёс Кэйа, крепко держа её за плечи, пока она скулила, как животное, которое уже подвергли жестоким пыткам.              — Отпусти меня! Все умрут. Из-за меня, понимаешь?              — Прости.              — Да что ты всё заладил, а? Прости да прости! Сдались мне твои извинения!              — Прости, — повторил он твёрже, ослабляя немного хватку.              — Заткнись.              — Прости. Мне очень жаль. Мне правда очень жаль. Я извиняюсь за всех взрослых, кто сделал с тобой это.              — Заткнись!              — Я хочу, чтобы ты услышала это, но не хочу, чтобы ты прощала. Поэтому слушай меня. Прости. За всё то, что с тобой случилось. Прости.              — …              — Прости. Ты ни в чём не виновата. Ты ничего не сделала, чтобы заслужить такое. Ты всего лишь ребёнок. Ты можешь злиться, но не на себя. Ты можешь не прощать, но себя ты не должна винить изначально. Ты хороший человек.              — Я не могу злиться, мне нельзя. Я плохой человек.              — Какой же ты плохой человек, золото? Ты просто ребёнок. А все дети рождаются хорошими.              Шу Мэйфэнь горько расплакалась, схватившись за сердце и склонившись над полом, пока Кэйа бережно придерживал её за плечи. Разумеется, краткий разговор не сможет помочь. Разумеется, не хватит нескольких прости, чтобы вымолить прощение за криво сросшиеся кости. Не хватит и тысячи «ты ни в чём не виновата». Не виновата в том, что родилась «не в той» семье. Не виновата в том, что девочка. Не виновата, что выросла такой терпеливой и ответственной. А виноватые, возможно, никогда не попросят прощения. Но сейчас, Кэйа был уверен, перед ним плачет не мессия, чья цель ценой собственной жизни спасти деревню, а поломанный ребёнок.       

***

      Альбедо окружили неподалёку от тотема. Улица освещалась лишь бумажными фонариками и пламенем праведного гнева старейшины деревни. Было прохладно и свежо, со стороны рисовых полей ветер приносил запах влажной почвы.              — Вы вероломно пробрались в нашу деревню с одной единственной целью, — прогрохотал Шу Бэй,— осквернить нашу святыню желанием сделать её жалкую копию! Шу Ман успел мне всё рассказать и даже не вздумайте отпираться. Где твой сообщник? А ну, вы трое, сходите проверьте, — он кивнул коренастым парням, что вооружились топорами. Альбедо, выпрямив плечи, взмахнул рукой, и единственный путь до их с Кэйей временного пристанища перегородили мгновенно выросшие копьями из земли сталагмиты. Они были похожи на ряд зубов огромного великана. Ки Юй ахнула, прикрыв рот рукой, а когда кто-то двинулся навстречу Альбедо, чтобы схватить его, она выпорхнула как прозрачная пташка, распахнув руки и встав между алхимиком и жителями деревни.              — Ки Юй! — воскликнул её отец, попытавшись схватить за рукав. Ки Шан был одновременно испуган и зол.              — Это я их привела, — выпалила она твёрдым и уверенным голосом. — Я привела сюда кого-то извне, потому что я больше не могу так жить. А ты? Ты можешь?              — Ки Юй!              — Папа, ради бога, помолчи, пожалуйста! Я не могу бороться в одиночку. Неужели тебе не стыдно, как отцу, что о помощи я прошу незнакомых мне людей, а не тебя?              Воздух зазвенел от напряжения, было слышно только испуганный шёпот и стрекот ночных насекомых. Луна была совсем юной и хрупкой, редкие звёзды тоже оставались безучастны к тому, что должно было вот-вот произойти. Все чувствовали, как что-то разрастается. Это чувство нельзя объяснить, но можно почувствовать: когда грудную клетку сдавливает, когда в горле немного болит от желания раскричаться. Именно сейчас, смотря в глаза своего отца, Ки Юй поняла, что она совсем одна в этом мире. Совсем как эта юная и хрупкая луна. Хоть она и встала между жителями деревни и Альбедо, она понимала, что ни на что не сможет повлиять. И когда её плечи затряслись, на макушку девочки легла рука в перчатке и ласково взъерошила волосы.              — Спасибо тебе большое, Ки Юй, — вежливо поблагодарил Альбедо. В его голосе не было снисходительности, с которой обычно взрослые относятся к детям. Ки Юй подумала невольно, что за всю жизнь с ней так разговаривала только Шу Мэйфэнь, да и то до того, как стала ключевой фигурой жестокого ритуала. Ки Юй опустила обе руки, поджала дрожащие губы и кивнула, но к отцу не подошла, держась ближе к Альбедо, чем к своим.              — Мне жаль, — начал Альбедо громко, обращаясь ко всем собравшимся, — что этот разговор мы вынуждены начать в такой спешке. Прежде всего я хочу заверить вас: ни у меня, ни у моего товарища не было намерения сделать что-то с вашим тотемом. Сделав его миниатюрную копию, я лишь хотел убедиться в том, как он на самом деле работает.              — Неужели ты, обычный мальчишка, — процедил сквозь зубы Шу Бэй, глава деревни, — настолько самонадеян, что думаешь, будто тебе подвластно понять Её волю? Ты — обычный щенок, таракан под её ступнями, возомнивший, будто Глаз Бога может вознести тебя в тот же ранг, что и самих Богов. И ты даже представить не можешь, какие последствия нас ждут из-за вашей глупости.              — Отнюдь. Однако у меня есть основания полагать, что что-то я да знаю, — под всеобщее аханье Альбедо подошёл к тотему, положив на него ладонь. — Если бы мне не рассказали, что здесь происходит, я бы даже не обратил на него внимание. Он выглядит как обычный каменный столб. Полагаю, это объяснение тому, почему всё продолжается сотни и сотни лет. Попрошу вас выдохнуть и успокоиться. Я ничего с ним не сделаю, даю слово. Но, пожалуйста, можете вы ответить на несколько моих вопросов? — его ладонь всё ещё лежала на верхушке тотема, поэтому все застыли в нерешительности. Создавалось впечатление, будто Альбедо держит в заложниках их драгоценность, их грех, их благословение, их проклятье. Все видели, что одним лёгким движением руки он заставил землю разверзнуться, а значит сможет уничтожить и их святыню. И несмотря на то, что Шу Бэй назвал Альбедо всего лишь мальчишкой, все твёрдо знали: ни один человек без Глаза Бога не сравнится с тем, кто владеет им. Не сравнится и целая деревня. Они в невыгодном положении, придётся идти на компромисс. Ки Юй снова почувствовала, как в ней загорается надежда. Они слушают Альбедо. Да, насильно. Но разве иначе они стали бы слушать?              — Спрашивай, — согласился нехотя Шу Бэй.              — Спасибо. Только давайте условимся, что отныне существует только два ответа: да и нет. Скажите, если бы вы были достойным уважения Богом, из всех возможных болей в мире, способных вас насытить, выбрали бы вы детскую?              — …              — Это просто гипотетический вопрос. Выбрали бы?              — Нет.              — Конечно. Никто в мире не заслуживает боли, особенно дети. Если вдруг я сейчас прихлопну муху и на деревню не упадёт Нефритовый Дворец, значит ли, что своим действием я спас его?              — Нет.              — Если бы я не убил муху и Нефритовый Дворец упал, значило ли бы это, что мое бездействие навлекло на него беду?              — Ты сравниваешь вещи, которые нельзя сравнить.              — Я просто задаю вопросы. Да или нет?              — Нет.              — Если бы я был трусливым человеком, было бы ли мне проще сделать жертвой ритуала слабую девочку, а не сильного и взрослого мужчину?              — Это откровенное обвинение, — прервал Шу Бэй. — Неужели ты думаешь, что нам просто нравится издеваться над детьми? Неужели ты думаешь, что у нас самих не обливается кровью сердце?              — Да или нет?              — Твои попытки обвинить нас ни к чему не приведут, — Шу Бэй скрестил руки на груди, чтобы не было видно, как они дрожат от гнева. — Вы заявились на чужую землю. Выведали её сокровенные секреты. И сейчас смеете делать вид, будто знаете всё лучше нас. Этот глупый ребёнок... — он махнул рукой в сторону Ки Юй. — Понятия не имеет, что может произойти, если не послушаться зова тотема. Она ещё слишком юна, она не знает, какое страшное поветрие поразило деревню, как только мы посмели отказаться от ритуала.              — Если бы я не убил муху и Нефритовый Дворец упал, значило ли бы это, что мое бездействие навлекло на него беду? — повторяет бесцветно Альбедо.              — Ты слишком молод! — Шу Бэй повысил голос. — По виду тебе нет и тридцати, а я живу здесь вот уже шестьдесят лет и не собираюсь слушать, как меня отчитывает глупый щенок, возомнивший себя богом.              Альбедо глубоко вздохнул и погладил задумчиво тотем. В темноте он загорелся красным, как если бы палец поднесли к прямым солнечным лучам — тусклый, но насыщенный алый свет шёл из самых недр. Кто-то вскрикнул. Между людей прошёлся робкий и панический шёпот: «Где Шу Мэйфэнь?». Внезапно Альбедо издал свист, которым обычно подзывают лошадь. Свет изнутри тотема погас.              — Под нами течет сложная система артерий, почти как у человека. Эта система реагирует на всё, что происходит извне, впитывает воспоминания, энергию, может даже воспроизводить что-то, что люди называют видениями. И на колебания артерий земли тоже влияет всё вышеперечисленное. Сейчас вам показалось, что тотем погас из-за моего свиста, но на самом деле он погас, потому что я перестал воздействовать на него Глазом Бога. Видите, снова загорелся? Я снова на него воздействую. А сейчас снова погас. Миниатюру вашей святыни я создал лишь для того, чтобы проверить свою гипотезу, поскольку к своему тотему вы очевидно меня не подпустили бы.              — Прекрати это делать, — в голосе Шу Бэя проскользнула некоторая истеричность.              — Что?              — То, что ты делаешь. Я не знаю что, но прекрати, пока не случилось ужасное.              — Ужасное уже случилось, — мягко и с искренним сожалением ответил Альбедо. — Вы привыкли причинять боль и научили безропотно её принимать тех, кого вы сочли достаточно слабыми для издевательств. Было ли хоть где-то указано, кого нужно приносить в жертву? Может быть, тотем сам сказал вам, что сработает только боль невинного ребёнка?              — Мы просто пытаемся жить, неся минимальные потери! Мужчины работают в полях, охотятся на животных! Из мальчиков вырастут такие же добытчики, они смогут поддерживать жизнь всей деревни ещё многие годы.              — Мужчины крепче, а значит — и сейчас я говорю исключительно теоретически — одного мужчины бы хватило на долгие годы в качестве подношения вашей Богине, в то время как девочки доживают в лучшем случае до двадцати, сменять их проходится чаще. По правде, я не вижу ни единой практической причины, по которой вы выбираете именно совсем юных девочек, кроме той, что вам так проще, — Альбедо пожал плечами, внимательно наблюдая за реакцией Шу Бэя. Тот, обнажив двуручный меч, двинулся навстречу. Альбедо стоял не шелохнувшись, а вот Ки Юй снова преградила дорогу старейшине.              Всё произошло слишком быстро.              Прежде чем Альбедо успел спрятать её себе за спину, Шу Бэй разгоряченный и разгневанный, оттолкнул девочку рукоятью. Ки Юй была лёгкой, поэтому её тело ожидаемо отлетело в сторону после сильного толчка в сторону тотема, о край которого она ударилась головой. Не издав ни звука, Ки Юй медленно осела на пол, как если бы у марионетки одну за другой обрезали верёвочки, держащие её.              Жизнь порой тверда как закалённая сталь, а порой хрупка подобно песочному печенью. Кто-то может годами выдерживать тяжелейшие истязания, а кому-то достаточно одного неосторожного толчка.              Ки Шан бросился к дочери и рухнул на колени. Кто-то из присутствующих женщин закричал.              В ночь, когда луна была совсем юной и в воздухе пахло надеждой чуть больше обычного, Ки Юй умерла. Последним, что она увидела, было лицо отца. Она успела только коснуться сердца, где под одеждой нащупала письмо матери, а в её широко распахнутых глазах застыло слабо объяснимое для многих облегчение.              

***

— Зря мы тому мальчишке помогли, — буркнул Дилюк, отряхивая руки. Он сперва хотел снова надеть перчатки, но в последний момент передумал. Кожа была пыльная, а на костяшках расползлись ссадины от удара. В Мондштадте летом было жарко и — из-за обилия источников воды — ужасно душно. Кожа ощущалась липкой из-за пота, казалось, мошка пролетит мимо — прилипнет намертво. Больше всего хотелось сигануть бомбочкой в ледяную речку, чтобы сердце спотыкалось и замирало. Они с Дилюком шли по дороге из Вольфендома, где во время совместных игр застали двух ребят, напавших на какого-то мальчика. Кажется, из Спрингвейла. Кэйа, во всяком случае, его не знал и знаком не был. Но что он точно знал, так это то, что вдвоем на одного — подло. В ответ на слова Дилюка Кэйа замер и нахмурился:              — Как это зря? Помощь никогда не может быть «зря», это же хорошее дело.              — Не всякое хорошее намерение является хорошим делом, — осадил Дилюк таким тоном, что сразу стал на несколько сантиметров выше и на столько же старше. Кэйа сначала бестолково кивнул, привыкнув соглашаться во всём, но потом всё же решил докопаться до правды.              — А почему?              — Не знаю. Так папа говорит. Что не всем и не всегда нужна помощь. Я понимаю это так, — Дилюк тоже остановился посреди тропинки, развернувшись лицом к Кэйе. — Иногда что-то мы должны решить самостоятельно. А иногда, может, людям даже нужна помощь, но не наша. Мне Аделинда однажды рассказала.              — Что рассказала? — нетерпеливо поторопил Кэйа, а Дилюк аж весь раздулся от важности и гордости. Ему нравилось, когда Кэйа его о чём-то спрашивал.              Откашлявшись, Дилюк начал говорить:              — Одна достопочтенная госпожа периодически видела на рынке пожилого джентльмена. Он покупал в пекарне только вчерашний и подсохший чёрствый хлеб, который стоил дешевле всего. Этот джентльмен был очень бедно одет, вся его одежда была в заплатках. Достопочтенная госпожа подумала вот так: «Какой несчастный старик! Наверняка дети оставили его и теперь он вынужден экономить даже на такой мелочи, как хлеб. Поэтому он такой худой!», — Дилюк так смешно изобразил высокий голос, что Кэйа не сдержал смешок, а Дилюк посмотрел на него с лёгкой укоризной и продолжил: — И тогда она решила, что заранее поговорит с пекарем, отсыпет ему несколько лишних монет и попросит, чтобы для сытности этот чёрствый хлеб пропитали маслом. Так они и поступили. Даже пекарь чувствовал себя лучше от того, что участвует в таком хорошем деле. Потом оказалось, что старик был знаменитым архитектором, а чёрствый хлеб он совсем не ел. Ему нужна была мякоть. Она служила ему ластиком, чтобы править карандашные чертежи. Таким образом он испортил свою работу, потому что на листе расползлось уродливое жирное пятно. Вот и думай: намерение ведь было хорошее, да и дело точно не плохое, но развязка бестолковая.              — Архитектор, а такой дурак! — удивился Кэйа. — Неужели он не почувствовал пальцами, что хлеб промасленный?              — Ты балбес, — Дилюк щёлкнул его несильно по плечу. — Не было никакого архитектора. И достопочтенной леди тоже. А может и были. Мораль-то в другом. Не всегда нужно помогать, если не просят. Я бы даже сказал, что даже когда просят — нужно тщательно подумать. Папа знаешь как любит говорить? «Пусть милостыня запотеет в твоей руке».              — Это я знаю! — обрадовался Кэйа. — И что же теперь, не помогать никому? Как понять, когда помощь нужна?              — Всё зависит от того, — серьёзно ответил Дилюк, нахмурившись и снова став девятилетним старичком, — готов ли ты справиться с последствиями после этой самой помощи.              И тогда Кэйа простодушно подумал, что если намерение благое, то и последствия выдержать будет достаточно легко.              — Кто это там закричал? — встревоженно спросила Шу Мэйфэнь, когда Кэйа уже обернулся предположительно в сторону звука. До этого времени всё было тихо, да и Альбедо сказал, что если ему понадобится помощь, он обязательно даст знать. В том, что Альбедо мог справиться самостоятельно, Кэйа не сомневался. Даже несмотря на болезнь, несмотря на истощение, тот был сильнее и сотни воинов, не говоря уже о сотне деревенских, которые и мечом-то могут размахивать весьма посредственно. Крик был истошный. Толком и не разберёшь, мужской или женский.              Кэйа велел Шу Мэйфэнь оставаться дома, а когда та возразила, просто закрыл за собой дверь, приморозив её и окна, чтобы удержать девчонку хотя бы на десять минут, а этого с лихвой хватило бы на путь до центра и обратно. Увидев уже издалека длинные гео-конструкции, преградившие путь подобно решётке в тюрьме, Кэйа убедился, что что-то в переговорах пошло не так. Крик был из-за этого?              Совсем скоро он понял, что нет.              Когда Кэйа взмахом меча срубил один из сталагмитов и протиснулся боком в открывшееся пространство, первым делом он увидел Альбедо, бережно придерживающего голову Ки Юй. Следом — необычайно большую лужу крови, непонятно откуда вытекшую. Девочка выглядела на удивление умиротворённо. Румянец ещё не сошёл с её лица и казалось, что с секунды на секунду её густые ресницы затрепещут, как крылья пташки. Рядом на коленях стоял безутешный отец, еле слышно бормочущий мольбы, обращаясь к Альбедо. Кэйа не знал, что произошло, но точно знал, что если человек умер, если душу его забрала себе Селестия, то никак её обратно не поместить и не подлатать. А Альбедо, пусть и был гениальным алхимиком, который мог подобно богу оживлять неодушевленное, не имел способности к воскрешению, как не имел, пожалуй, никто в Тейвате.              Странное дело, видя трясущиеся плечи этого огромного мужчины, Кэйа не испытывал к нему ни капли сочувствия. От удивления или ужаса, но он не мог найти в себе вообще никакой определённой эмоции. Кэйа думал только о том, что потом будет с Альбедо. Они двинутся дальше, приключение их продолжится, а деревня вернётся к тому, с чего начала, не усвоив урок и не задав новые вопросы. Кэйа не мог разделить жителей деревеньки на отдельных людей. Смотрел на них и видел лишь массу, сгубивших не одну девочку. Здоровяк Ки Шан рыдает над своей дочерью, но горевал бы он так, если бы это был чужой ребёнок? Горевал ли он хоть раз искренне, а не корил себя за облегчение, которое испытывал каждый раз от мысли: «Главное, что это не мой ребёнок. Мой ребёнок в безопасности». «Безумие» и «безопасность» схожи лишь первыми тремя буквами, неужели такой взрослый на вид детина не мог отличить одно от другого? Лишь при одном условии пищевая цепочка может перевернуться и дать возможность слабым сожрать сильного — когда слабые сбиваются в обезумевшую кучу.              — Вы видите, — Шу Бэй обратился дрожащим голосом к притихшим от ужаса деревенским, — что произошло, когда чужаки вторглись на наши земли оскорбили нашу святыню? Вы хотите, чтобы это продолжилось? Хотите, чтобы тотем забрал ещё одну жизнь? Твоего ребёнка? — у старейшины раскраснелись глаза, на лбу выступили вены, когда он махнул рукой в сторону одной из женщин. — Может, твоего?! Как далеко вы готовы зайти в этих глупостях! Эта девочка изначально не подчинилась воле тотема и вот чем она поплатилась! Вот на какие страдания обрекла своего отца!              В толпу протиснулся одобрительный гул, заставив всех важно закивать. Они не решались на действия, потому что не привыкли. Они, единый организм, ждали одного — завершения. Чтобы они снова могли вернуться к прежней жизни. Петь песни, собирать сладкие плоды, скидывая их в яркие скатерти, жить от одной красной вспышки до другой.              — Закрой рот, — ледяным тоном осадил его Кэйа, но не из-за что он верил, будто это сможет на что-то повлиять — у него просто ужасно разболелась голова. Его взгляд был прикован к телу Ки Юй. «А вдруг станет хуже?» — спрашивал Кэйа часами ранее, хотя на тот момент даже не догадывался, во что это «хуже» выльется.              — Из-за вас погибла невинная девочка, — не унимался Шу Бэй, приободрённый немой поддержкой своих людей. Кто-то начал всхлипывать вместе с Ки Шаном. — Самое печальное, что вы даже не понимаете, что натворили.              Кэйа потянулся к мечу в ножнах, но Альбедо, увидев это краем глаза, только тихо велел:              — Вернись к Шу Мэйфэнь. Убедись, что она не придёт сюда. Я со всем разберусь.              А затем верхушки гео-копий, надёжных стражей, отделяющих катастрофу от блаженного неведения, срезались под самое основание. С грохотом они упали на землю, поднимая осевшую за день пыль. Все взгляды устремились в сторону подошедшего. Точнее подошедшей. Шу Мэйфэнь запыхалась — вестимо, бежала и для удобства приподняла по пути полы своих длинных одежд, открывая взгляду кривоватые, худые, но опухшие местами ножки, все сине-красные от множества увечий. В одной руке, которая безвольно висела у бедра, она крепко сжимала напоминавший огромного светлячка Глаз Бога, вторую же поднесла к сердцу, словно боялась, что грудная клетка вот-вот осыпается и её нужно придерживать.              Шу Мэйфэнь склонила голову набок, как непонятливый зверёк, подошла чуть поближе. И когда Кэйа попытался сделать шаг в неловкой и бесполезной попытке утешить, ветряной всплеск — сильнейший на его памяти — отбросил его на несколько метров поодаль. Бесконечные долгие секунды Шу Мэйфэнь смотрела на Ки Юй.              — Больше никого, — еле слышно заметила она.              Кэйа, врезавшийся в толстый ствол дерева спиной, вылетел из реальности на решающие пару десятков секунд. Следующий порыв ветра, сложившись тонким лезвием, пронзает тотем — режет как нож масло, а тотем (уже вовсе не тотем) растекается под ногами концентрированной элементальной энергией насыщенного янтарного цвета — издалека точь-в-точь мёд или расплавленная смола с тоненькими золотыми прожилками. Кто-то закричал. Кто-то этому крику вторил. Шу Бэй, упав на спину, принялся отползать подальше, а Альбедо снова заставил землю вздыбиться, как дикого кота — выросшие из земли гео-кристаллы заслонили двух мальчишек-близнецов, когда к ним метнулся очередной анемо-поток, который пускай и разрушил конструкцию, но детей на задел. Кэйа не мог услышать, что говорил Альбедо и как успокаивал девочку. Он подошёл к ней осторожно, ступал по растекшейся под ногами элементальной энергии, которая, отыскав свое пристанище, с жадностью начала обвивать босые ноги Шу Мэйфэнь и сапоги Альбедо, но и его вскоре отбросило мощным потоком, как тряпичную куклу: он упал навзничь и больше не поднялся. Люди принялись убегать. Топтаться друг по другу. По Альбедо. По растёкшейся энергии. Толкались, прижимая к себе своих детей и отшвыривая чужих. Где-то истошно плакал младенец, сидя на земле и крутя головой в поисках матери, которая лежала совсем рядом с перерезанным ветряным лезвием горлом.              Кэйа, держась за рёбра, оттолкнулся от дерева как раз в тот момент, когда Шу Мэйфэнь медленно поднялась в воздух. Её тело скукожилось, скомкалось, как будто рассерженный учёный смял неудачное решение задачи. Кэйа был готов поклясться, как слышит звук ломающихся костей, пока тело не стало одним цельным круглым куском. Шу Мэйфэнь не потеряла ни капли крови, не издала ни единого крика, пока становилась концентрированной анемо-энергией, впитав всё то, что так долго копилось в артериях. И пока её с хрустом обвивала костяная броня, Кэйа наконец-то понял, свидетелем чего он стал.              Это был Глаз Бури.              Никто не видел, как они рождаются и зачем. Они не питались, как слаймы, не сбивались в стаи, не являлись автоматонами; они не пользовались элементальной энергией, они были ей. Глаз Бури был смертелен для обычного человека, да и для владельца Глаза Бога выступал не самым приятным для сражения врагом. Думал ли кто-то, что Глаз Бури мог быть человеком? Едва ли. Но когда вокруг толпы и Альбедо в десяти метрах от них начала возвышаться стена из потока ветра, заключающая их в две отдельные ловушки, Кэйа решил, что подумает об этом позже. Издав жалкий крякающий звук и выплюнув собравшуюся кровь, он сделал шаг навстречу.              У него есть примерно три секунды, чтобы понять, как спасти всех. Вернее... как спасти остаток тех, кому удалось выжить. В одной ветряной ловушке скучковались пять женщин, семь мужчин и шесть детей. Остальные были уже мертвы. В другой ловушке был Альбедо, который так и не пришёл в сознание. С мгновения на мгновение ловушка станет мясорубкой. Банкой, в которую обрушится сотня острейших ветряных потоков; для верной смерти хватит и десяти. Обезвредить Глаз Бури он уже не успевает, но создать в ветряной сфере ледяную клетку, которая примет удар на себя — вполне.              Проблема лишь в том, что Кэйа дышит на ладан, а создать один гигантский щит, который захватит и Альбедо, и жителей деревни не получится. Добрые пять метров (а на счёт идёт каждый сантиметр!) щит будет защищать пустое место. Поэтому придётся создать два ледяных щита. И выдержать полминуты — а именно столько по внутренним ощущениям длится атака Глаза Бури. Каждый раз одинаковая, направленная на беспощадную аннигиляцию.              Крики уже не слышны из-за завывания ветра. Сперва ледяной щит вырастает вокруг Альбедо. Затем вокруг испуганных людей, которые начали кричать пуще прежнего. Не успевает Кэйа толком нарастить слой льда, как в ветряных ловушках поднимается гул. Анемо-потоки, острые и свистящие, словно пули, начали врезаться один за другим в ледяную защиту. И уже через первые пять секунд Кэйа с ужасом осознал, что не выдержит. Не сможет. Не хватит сил. Сердцебиение ускорилось, в глазах потемнело по бокам, как будто бы он смотрел на происходящее через две куцые точки размером меньше зрачка.              Жители деревни визжат, беспомощно прикрывают ладонями голову, явственно ощущая, как трещит защищающая их ледяная толща. Если бы только они были в одной куче. Если бы только... ему можно было защищать кого-то одного. И он вдруг понял, что так и есть.              Ему нужно защитить кого-то одного, иначе умрут все. Ему всё-таки нужно решить, потянуть ли за рычаг вагонетки.              Кэйа беспомощно посмотрел в сторону Альбедо, который не шевелился и не дышал. Этот прозрачный ледяной щит до тошноты напоминал гроб. Он ведь жив? Конечно, жив. Разве смог бы Альбедо умереть от какого-то толчка?              Оба щита захрустели, пошли трещинами.              Что было бы, если бы они остановились в другом месте?              Что было бы, если бы Ки Юй в ту ночь не обратилась к ним?              Что было бы, если бы они решили уехать в этот же день?              Что было бы, если бы Кэйа был убедительнее?              Что было бы, если бы он остался с Шу Мэйфэнь, а не пошёл проверять?              Что было бы, если бы он запер дверь прочнее?              Что было бы, если бы он принял иное решение?              Что скажет Альбедо, если очнётся?              Что будет с Кэйей, если Альбедо не очнётся?              Что будет, если он не решит в ближайшую секунду и умрут все?              Что будет, если Альбедо возненавидит Кэйю за его слабость?              Уже в начале этих размышлений Кэйа точно понимал, что для него важнее и какой у него приоритет. Он колебался не потому, что правда не знал. Он колебался лишь потому, что судорожно придумывал оправдание для Альбедо, когда тот придёт в себя.              «А если он не придёт в себя, — сварливо подсказал голос внутри, — то, выходит, ты только зря убил всех этих людей. Женщины, дети. Их убил ты, понимаешь? Ты принял неправильное решение»              «А если, — подхватывает другой голос, более спокойный, — Альбедо вообще не грозит опасность? Ты ведь знаешь его природу, он даже не человек. Может ли его убить порыв ветра? Насколько разочарован будет Альбедо? Он всё затеял, чтобы спасти этих людей. Ты думаешь, он одобрит? Одобрит, что ты предпочёл предать смерти стольких людей в попытке спасти нечеловеческое существо больное неизведанной хворью?»              И Кэйе захотелось злобно крикнуть, чтобы он заткнулся, этот голос. Секунда тянулась подобно карамели. Между двумя липкими кусочками времени образовалась тщедушная нитка, которая растягивалась и растягивалась, готовясь разорваться.              «Если я прямо сейчас не выберу, — думал Кэйа отстранённо и слишком спокойно, — то умрут эти люди, умрёт Альбедо и уж точно умру я»              И это его даже приободрило. Если он сам умрёт, то не придётся нести ни за что ответственности. Ответственность, независимо от возраста, очень страшна. Страшно было, когда его оставили у винокурни «Рассвет». Страшно было, когда умер Крепус. Страшно, когда нужно было выбрать идти следом за Дилюком или остаться в Мондштадте, как было велено. Страшно от мысли, что рано или поздно снова нужно будет выбирать. И если бы хоть раз Кэйа пошёл на поводу у страха, то сгнил бы в первом же подземелье вместе со своими товарищами. Он наивно думал, что душа его загрубела ближе к тридцати — солидный как-никак возраст, — но сейчас он снова чувствовал себя как тогда, когда он стоял около деревянной калитки, а в воздухе пахло подгнившим виноградом и влажной землёй.              Вопрос не в том, что он выберет, а в том, когда он найдёт в себе смелость и хладнокровие принять, что другого выхода нет.              Пора?              Сначала раздался ледяной хруст, крики издали финальное крещендо, но продлились меньше секунды. Их смерть была мгновенной и (наверное, Кэйе просто хотелось в это верить) безболезненной, пускай и очень страшной. Зрение прояснилось, а укрывающий Альбедо лёд уплотнился, защищая от града свистящих лезвий, обрушившихся о ледяную твердь.              Кэйа смотрел только в сторону Альбедо. Стало тихо. Дышать становилось всё тяжелее.              Когда ветряная ловушка рассеялась, словно её и не было, он с видимым облегчением перестал бесконечно наращивать лёд; тот почти сразу же рассыпался, опустившись на недвижимое лицо Альбедо белой стружкой. Кэйа не мог разглядеть, но очень надеялся, что она начала подтаивать.              Стараясь не смотреть в сторону красного пята поодаль, Кэйа развернулся к Глазу Бури. И не скажешь по нему, осталось ли в этом измученном сознании хотя бы что-то из прошлой жизни, а даже если и осталось, то прикончить Кэйю на месте казалось единственно верным и обоснованным решением.              — Прости, — выкрикнул Кэйа, делая шаг навстречу. Глаз Бури гудит, висит над головой Дамокловым мечом и остаётся безучастным к чужому раскаянию. Оно и правда никому уже не нужно.              — Ты была права, Шу Мэйфэнь. А я был очень неправ.              Глаз Бури загудел сильнее, с пола начали подниматься мелкие камешки и примятые листья.              Кэйа обратил взгляд к единственному уцелевшему на усыпанной истерзанными трупами земле: Ки Юй, если не считать растёкшейся под её головой крови, была похожа на фарфоровую куклу. Ни царапинки не было на её лице. Глаз Бури кружил над её телом и гудел в слабо различимом горе. Сложно сказать, сознание это или его проблеск, а может, бесцельные движения чистой элементальнной энергии.              — Он хотел помочь вам. Правда хотел, — Кэйа обернулся в сторону Альбедо, пальцы сжали рукоять меча. — Может быть, одного меня хватит, чтобы утолить твой гнев?              Глаз Бури притих и опустился на несколько сантиметров ниже. А затем ещё ниже, пока не оказался аккурат над телом Ки Юй. Её волосы струились по земле точно маленькие змейки, извивающиеся на месте под порывом ветра. И Кэйа вдруг почувствовал себя лишним. Шу Мэйфэнь не была настроена сражаться, ей хотелось проститься.              Подставив ей спину, Кэйа зашагал в сторону Альбедо, чувствуя, как дрожь зарождается в шее, проходится вдоль позвоночника и обратно. Земля пропиталась кровью, а в обезображенных телах с трудом угадывались люди. Альбедо был бледным, почти прозрачным. Кэйа опустился на колени, прикладывая два пальца к его шее, чтобы нащупать пульс: слабый и редкий, он робко ударился о подушечки пальцев, и Кэйа облегчённо выдохнул. Жив.              Он не знал, сколько просидел на коленях, но внутренне ожидал, когда же в спину вонзятся острые ветряные потоки. И ожидание это было настолько утомительным, что каждую новую секунду разочарование всё нарастало. Он понял, что не хочет решать предстоящие проблемы. Не хочет знать, какие они — эти обнажённые мысли, не прикрывающие свою наготу пеной из адреналина, которая рано или поздно осядет. Ему хотелось, чтобы всё побыстрее закончилось. Но возмездие всё не наступало, а когда Кэйа обернулся, то не встретил ни своей смерти, ни Глаза Бури. Ки Юй осталась одна, а у неё на груди лежал потухший и треснувший Глаз Бога. Прощальный подарок.              Кэйа с Альбедо были единственными дышащими на этой поляне из тел людьми, пока в конце улицы не появился сгорбленный силуэт. То была бабушка Ки Юй. Кэйа не сдвинулся с места, дожидаясь, пока она доковыляет. Её глаза, неизбежно напоминающие о мёртвой рыбе, слепо ощупали взглядом землю. На лице у старухи не отразилось ни ужаса, ни скорби. «Должно быть, совсем ослепла или обезумела», — отстранённо подумал Кэйа, но с места так и не поднялся. К его удивлению та так и не дошла до своей внучки, остановившись неподалёку.              — Ты себя не вздумай винить, сынок, — сказала она строго и внятно. — И другу своему ничего не говори. Пущай думает, что спасли всех, не нужно вам брать грех на душу, тем более чужой.              — У вас умерла внучка, — бессердечно напомнил Кэйа, рассматривая облачённую в перчатку руку Альбедо, словно обращаясь к нему.              — Умерла, — подтвердила старуха. — А мне всё равно скоро за ней, она там недолго одна будет.              — Все они умерли.              — Умерли.              — И вы не злитесь?              — Злюсь? Мне бесконечно жаль. Но я не злюсь. Я слепа, но вижу поболее, чем многие зрячие и то, что должно было произойти, видела давным-давно. Сколько бы ни пыталась я это исправить, ничего не помогало. Когда долго готовишься к трагедии, под конец не испытываешь ничего, кроме горького облегчения.              Кэйа не стал уточнять, что значит «видела давным-давно».              Когда он нашёл в себе силы поднять на руки Альбедо, чтобы дойти до стойла с лошадьми, старушка уже умерла, сев неподалёку от своей внучки.              Оставив позади себя смерть, они отправились дальше — к Разлому.       

***

«Дорогая моя доченька! Не верь никому, кто скажет, будто был в моей жизни день счастливей, чем день твоего рождения. Я оставляю тебя с тяжёлым сердцем, но не могу взять с собой. Если проклятье существует и мне суждено умереть за пределами деревни, то так тому и быть, но ты должна выбрать свой собственный путь. Найти то самое решение, которое принесет тебе боль и облегчение, потому что важные решения не принимаются без этих двух частей. Я не могу остаться. Конечно, один мой уход никого не спасёт. Ни одну несчастную девочку. Но я верю, что когда-нибудь все уйдут. Когда-нибудь страх перед неизвестностью проиграет нашему человеческому нутру. И все уйдут. Я ни к чему тебя не принуждаю, моя дорогая Ки Юй, и если ты захочешь остаться, то я поддержу тебя даже сильнее. Тебе понадобится вся моя поддержка, чтобы выжить там, пускай твоему телу и не грозит опасность. Главное двигайся. Вперёд или назад, но двигайся и запомни крепко-накрепко: дорога возникает под шагами идущего. Однажды мы встретимся, я крепко тебя обниму и скажу, что ты всё сделала правильно, независимо от того, каким было твоё решение. Обнимай почаще папу. Поддерживай бабушку. Заботься о себе.              С любовью,              Твоя Мама»              

***

      — Где Тео?              — Его рвёт неподалёку.              — Понятно, — вздохнул Хоффман, уперев одну руку в бок. — Есть идеи?              — Они здесь были. Во всяком случае Альбедо, — ответил Ульрих, кивая в сторону обломанных и запачканных кровью гео-конструкций. Он взмок то ли от жары, то ли от переживаний, то и дело протирая лысину платком с аккуратной вышивкой. — Если они решили оторваться, то наверняка выбрали этот путь. Видимо, Альбедо снова потерял контроль, но на этот раз с размахом.              — Ты так думаешь? — Хоффман задумчиво цокнул языком. — У нас нет никаких доказательств, что он нападал, а не защищал их.              Был полдень. Солнце осветило улицу, кровь пропитала землю, воздух наполнился сладковатым трупным запахом. Деревня Маодзун стала огромным кладбищем, а пустые дома — могильными камнями. Рыцари Ордо Фавониус бросились в погоню за Альбедо и Кэйей почти сразу же, когда стало очевидно, что нигде в Мондштадте они не скрываются. Однако выбор правильного направления всё же занял какое-то время. Чего они точно не ожидали обнаружить, так это вырезанную чем-то (кем-то?) деревню.              — Стоит предупредить Ли Юэ? — неуверенно предложил Ульрих. — Если выяснится, что мы знали об опасности и не дали хотя бы ориентировку, может возникнуть конфликт.              — Не нам решать. Нужно связаться с Джинн. Нашли что-нибудь, прочёсывая местность?              — Не-а. Наткнулись разве что на больной Глаз Бури. Висел в паре сантиметрах над землёй и гудел. Даже каменной бронёй не защищался. Мы не знали, надолго ли это затишье, поэтому уничтожили его, чтобы не доставил проблем в будущем. Да и ребятам было полезно с мечом практиковаться.              — Так и оставили бы его, раз больной, — Хоффман неодобрительно покачал головой. — Тут на десятки километров вокруг — никого.              — Не будь занудой! Когда ещё Глаз Бури вблизи удалось бы рассмотреть, да ещё и потухающий? — отмахнулся Ульрих. — Что в руке-то? — он указал пальцем на сложенный в несколько раз пожелтевший от времени лист у Хоффмана.              — А, это... Осматривал уцелевшее тело ребёнка и нашёл. Письмо. Сейчас положу обратно. Похоронить бы тех, кого можно... не оставлять же так?              — Похороним. Нас тут много, все сильные. До полуночи управимся.              И они управились до полуночи.