23

Энн исполнилось двадцать три. Она уже пару лет не смотрится в зеркало, пока чистит зубы, просто потому что точно знает, что ничего не изменилось. Она надевает бейджик и знает, что во всем этом зелёном выглядит как чучело — швабра с накинутой поверх тряпкой, потому что это никогда не менялось. У нее все те же смешные волосы, потому что она продолжает вычёсывать оттуда всякую дрянь, она все так же теряет тапки, в которых ходит по дому — почему-то всегда только левые, а еще она неизменно улыбается и любит все, что делает. Любит свою работу, засиживается на ней допоздна, потому что ее секция ей больше, чем дом, ей тут роднее, чем в гостях у родителей. Потому что родители смотрят, заботятся, выказывают понимание, но не понимают. Энн их не винит. Но заходит нечасто. В ее собственном доме ей не спится — там за окном идет железная дорога, по ночам шумит, стены трясутся. В целом, снижает стоимость аренды баксов на двадцать, и оно того стоит. Наверное. Днем она дома все равно не бывает, ночи - черт с ними. Плевать, где спать. Все те же горы обуви без пар. Сушёные жуки в банках. Фу. Вкусно вообще-то. Ей двадцать три и вроде ничего не изменилось, но еще она празднует свой день рождения дважды в год, а недавно она заметила, что у нее совсем не осталось друзей. Она никогда не писала Марси, она никогда не говорила с Сашей. Да ни с кем особо не говорила. Она иногда не верит себе. Что все случилось с ней и на самом деле, она бы не удивилась, если бы это вдруг оказалось ложью. Ей бы хотелось. Медикаментозное помешательство, приступ мании, психическое несостояние, делов-то — сказал бы ей врач, непременно в очках и халате, непременно со степенью и грамотой на стене, как из фильма, ты же в ЭлЭй, детка! Ведь жизнь у нее такая скучная — простор для воображения бесконечен, как небо над головой, а почва для расстройства так же необъятна и плодородна, как земля под ногами. Всё от нее, от этой скуки, и в таких случаях подъем либо будет, либо уже был. И, конечно, хочется верить, что она первый вариант — умом понимает, что второй. Потому что у нее под подушкой лежит папин рождественский снимок, на котором она и вся ее семья. Выдумка? Не тот случай. Она больше не любит Рождество так как в детстве, но печенья в форме ёлочек исправно готовит на четверых. Иногда ей кажется, что ее жизнь уже давно прошла. Она наблюдает себя со стороны, она одержима и нелюдима. Сумасшедшая лягушачья леди. Потому что все что у нее есть — это воспоминания, огрызки прошлого. Лягушки. Все о лягушках. Безумие в чистом виде, — понимает она, но день рождения Сприга все равно празднует. Она говорила с богом лично и молиться ей, наверное, необязательно — просто ей интересно, наблюдает ли он за ней до сих пор. Семьдесят восемь все-таки жуткая цифра, думается. Слишком долго. Их сделка еще в силе? Энн всего двадцать три, и для нее ничего не изменилось. Она тоскует почти полжизни, и это почти естественно. Все в порядке вещей, никакого диагноза. Только вот умирать все равно было проще. Энн празднует двадцатый день рождения Сприга в полном одиночестве. Наверное, она станет богом раньше, чем ему исполнится двадцать три.