Бэйби гэнгста

      Карлу восемь, и это уже очень много, теперь ему все время об этом говорят.       На детской площадке качели, и карусели, и блестящие под солнцем горки. Слева парк вскоре становится темнее, там, недалеко, он становится похож на лес. Наверное, там, где темнее, есть ручьи, и камни, и большие деревья, может быть, там даже водятся волки или одичавшие собаки.       В Саутэнде Карла не водят на детскую площадку после того, как он засунул одному мальчику в рот большущий камень. Выломал два зуба, а еще мальчик едва не задохнулся, ведь у него были а-де-но-иды.       Так говорили взрослые.       С тех пор на детскую площадку Карла не водят никогда. А здесь все зелено, и маленькие хорошенькие домики вдалеке.       Отец сказал посидеть тихо, ведь брат Карла, Лиам, растет, и ему нужна хорошая одежда.       Вроде бы отец обчищает коляски, оставленные без присмотра.       Карл катается с горки, съезжая на животе, вниз головой, это весело. Его руки все в песке. Еще они болят.       В программах про животных, которые их с Дебби усаживает смотреть Фиона, волки и львы, и крокодилы, и другие крутые звери всегда выбирают слабую жертву, того, кто отбился от стаи.       Мамки на площадке говорят, что Карл грязный и неухоженный ребенок. Они думают, что он не слышит. Может, думают, что он дебил или "совсем дебил", как говорит Фиона.       Отца все нет, и немного хочется писать.       Небо синее, такое, от какого глазам становится больно, и по нему плывут белые облака, похожие на уродливые развороченные взрывами корабли из пуха.       В конце концов, Карл больно ударяется головой, в очередной раз съезжая вниз с горки. Крови не будет, но будет шишка.       Хочется к Фионе, Карл здесь совсем один. Никого знакомого, и совсем один. Карл оглядывается, и отца не находит. Шумно, немного хочется писать, и голодно, и горка надоела, больше не страшно ехать вниз.       Карл наблюдает, представляя себя львом, или волком, или выдуманным животным.       Отцовского голоса нет в хоре, не слышно.       Карл наблюдает сначала за всеми сразу, а потом зрение как бы сужается, и оказывается, что Карл наблюдает всего за одним мальчиком.       Наверное, ему три года. Может, ему меньше. У него светлые волосы и розовое лицо, он совсем не похож на Лиама.       Мальчик тоже один, он увлеченно что-то разглядывает, интересное и понятное ему одному.       По радио играла сегодня песня: мы оба одни, а значит мы оба предназначены друг другу.       Эту песню любит отец, который обчищает оставленные без присмотра коляски.       Карл подходит к мальчику и садится на землю рядом, он не боится испачкаться.       Ни одна из женщин не беспокоится, глядя на них, значит ни одна из женщин — не его мать.       Как и у Карла, у мальчика нет матери. Вернее, мать Карла опять очень далеко, Фиона говорит, это все равно, как если бы ее не было.       Карл говорит:       — А что это у тебя там такое?       Он много смотрит, мало говорит, но когда слова все-таки выходят изо рта, они чем-то похожи на слова Фионы. Как будто Карл позаимствовал их из ее горла.       Мальчик показывает ему блестящего жука с большими рогами.       — Красивый, — говорит Карл, немного помедлив. — Тебе нравится?       Мальчик кивает.       Карл хочет сделать ему больно, и он знает, как это делается.       Там, в темной части парка, есть много ручьев и камней.       — Я знаю место, — говорит Карл. — Где еще много таких жуков. Там!       — Там далеко, — говорит мальчик. — Мама будет ругаться.       Карл улыбается ему.       — Мы так быстро, она не узнает. Зато у тебя будут жуки. Много жуков. Они будут блестеть.       Мальчик смотрит на него. Карл запоминает: у него чистые глаза, без этих глазных козявок, которые так ненавидит Фиона.       Они чистые, и они синие. У детей часто синие глаза. Но Лиам родился с карими. Лиам хороший, и ему не надо оставаться на детской площадке одному. С ним всегда Фиона.       — А где твоя мама? — спрашивает Карл.       Мальчик теряется, он оглядывается по сторонам, открывает и закрывает рот.       — Пошли со мной, — говорит Карл. — Помогу тебе найти мамку. Тебя же зовут...       — Робби.       — Точно!       Карл облизывает губы, вытирает взмокшую руку о джинсы и протягивает ее.       Сердце в груди колотится так быстро.       — Пойдем со мной, — говорит Карл. Он замирает. В протянутую руку ударяется ветер. Тот, который гонит по небу облака, похожие на уродливые корабли, развороченные взрывами.       Робби сомневается, оглядывается, но все-таки смотрит на Карла. Карл ждет, и он терпеливее себя.       Робби почти хватает за руку Карла, рука Робби маленькая, она как у обезьянки.       Прикосновения не случается. В этот момент Робби поднимает большая и красивая женщина. В их чертах есть сходство.       Женщина говорит:       — Пойдем, сладкий, пойдем.       Она говорит не про Карла.       Она не говорит, что Карл грязный или плохо пахнет.       Она вообще про Карла ничего не говорит, она даже не смотрит.       Жук остается на песке. Карл давит его открытой ладонью, это делается долго, ведь под рукой нет камня, все камни в темном месте. А ладонь слишком мягкая.       Еще долго его ладонь пахнет раздавленными жуком, солоно и противно.       ***       Все по-настоящему, телик ни при чем.       Даже не "Лики смерти" ни разу.       На новеньких, белых как снег, найкосах — красные капли, будто сыпь. Херня, конечно, как сыпь может быть на чем-то неживом?       Но найкосы — это не паль из Чайнатауна, найкосы ведь из кожи, а она когда-то была живой.       И тогда на ней могла быть сыпь.       А потом Карла тошнит, и мысли покидают его тоже. Такое ощущение, будто мыслями его и тошнит, потому что пустота в голове похожа на шипящий перерыв между ночным и утренним телевидением.       Карл так сильно цепляется за перила, что костяшки пальцев белеют абсолютно.       Как будто и он тоже умер.       Карл никого не убивал, он не видел, как молоток пробивает лоб или висок, как Ник работает этим молотком, не видел, спорилась ли у него работа, или это было муторно и тяжело.       Вот это попадос, думает Карл, когда перерыв между ночным и утренним телевидением заканчивается.       И прям в ебаный прайм-тайм Господь Бог, или кто там, пускает то, что Карл видел только вот, минуту назад, в темном коридоре.       Сколько пиздюку, может ему десять? Теперь уже не по точняку — голова разбита так, что куски черепа отлетели на метр, вот даже под журнальный столик.       Головы фактически нет, есть что-то типа головы.       И всюду столько крови. Ей так пахнет. Это не запах мясного магазина, все куда хуже.       Из туш сливают кровь.       Кровь пахнет отвратительно.       А мозги — они очень хрупкие желешки.       Пиздюк спиздил у Ника велик, а Карл не доглядел за чокнутым. Карл был единственным, кому Ник доверял, и за чокнутым он не доглядел.       Теперь у пиздюка по факту нет головы.       На найкосах капельки крови, потому что Карл выбежал оттуда. Да так резко. Все по реалу.       А до того стоял, ничего не понимая, и переступал с ноги на ногу, переступал и слушал, как рыдает мать этого малыша.       Который украл велик. И у которого больше нет головы.       Его мать ползала по полу и собирала осколки, там был еще один, тот самый, что под журнальным столиком, но Карл не сумел ничего сказать, только пальцем показал, а потом в горле стало кисло, а в желудке больно.       Но нельзя было блевать прямо там.       Вот теперь у Карла в желудке ничего, кроме желчи, нет. Теперь Ник сидит неподвижно, и молоток в крови лежит рядом с ним.       Дебби как-то назвала Карла с Ником Феррой и Торром, ее эта шутка опиздинительно позабавила.       Ник говорит, что Карлу тут делать нечего.       Ник собирается сдаться.       Ник убил ребенка, и вот его окровавленный молоток, вот его невозмутимые щи, вот его огромные руки, которые это делали.       Теперь уже ничего не исправишь.       Но Карл все-таки думает, что Ник его друг. И больше, чем развороченная голова воришки, пугает его, как разворотил Ник сейчас свою жизнь. Все для Ника полетело к ебеням. Карл потерял своего друга, теперь уже навсегда.       Ник говорит ему бежать.       Супермегаблагородство, просто охуеть, Ник молодец, сидит такой, абсолютно кул, и жилка на виске не бьется.       Только вот это все хуйня.       Отсюда невозможно убежать. Тут все — ловушка: белые найкосы в красных каплях, лицо Ника с выражением тупой усталости, осколки черепа, в том числе и тот, под журнальным столиком, ползающая на коленях мать, которая пытается собрать голову, которую не собрать.       Это ведь голова ее бедного мальчика.       На месте этой женщины легко представить Фиону.       Еще легче представить на месте этого мальчика Лиама.       И поэтому отсюда совсем некуда бежать.       Еще где-то здесь можно представить самого Карла, но Карл туда никогда-никогда не заглянет.       Теперь уж точно.