Для Сережи

— Сееерый… — смуглая ладонь осторожно ложится на Сережино бедро. — Серееежа, — пальцы вкрадчиво подбираются к ширинке, слегка царапая джинсовую ткань. — Ну Сереж! — получив шлепок по ладони, Олег отдергивает руку и демонстративно поджимает губы — пусть Сережа знает, что он, вообще-то, обиделся. — Волков, имей совесть, — не отрываясь от своего альбома, строго отвечает тот. Тон у него получается такой противный-противный, ну один в один их классная, Ирина Григорьевна. Волкова она — непонятно, почему — просто на дух не переносит, и сейчас у Олега появляется ощущение, что Сережа с ней солидарен. — У нас сегодня уже было, — значительно мягче (и тише) добавляет Серый, теряя всякое сходство с классным руководителем. «А когда тебе надо, мы и по два, и по три раза можем, — хочется возразить Олегу. — Однажды даже четыре было, и после этого ты мне еще про совесть затирать будешь!» Но давить на чувство вины в случае с Разумовским бессмысленно, так что Олег придает лицу равнодушное выражение и пожимает плечами: — Ну как знаешь, конечно, просто когда еще такая возможность выпадет… — он обводит взглядом пустую («в кои-то веки, Серый, п у с т у ю») комнату и картинно вздыхает, выжимая максимум из своих никудышных актерских способностей. — Не гневи Мельпомену, — закатывает глаза Сережа, и от его безразличия Олегу становится уже по-настоящему обидно. «Ты меня не хочешь?» — собирается спросить он, рискуя спровоцировать их первую больше-чем-дружескую ссору. Причина пустяковая, Олег это понимает, в глубине души даже чувствует, что не в Сережином отказе дело, но что именно выводит его из себя, он не осознает, не улавливает. Просто Олегу кажется, что Сережа… Сережа его не любит? Во всяком случае, не так, как любит его Олег, без той болезненной самоотдачи, без риска раз и навсегда раствориться в нем без остатка. Как будто — и Олег стыдится этой мысли, но ничего не может с собой поделать — для Серого он лишь один из способов хорошо провести время, точно такой же, как программирование или рисование. И сейчас, когда тот всецело увлечен последним, до надоедливого Олега ему и дела-то никакого нет. От этих мыслей на душе становится тоскливо и гадко, но тут на лицо Сережи падает сноп ярких солнечных лучей, и Олег забывает, что вообще хотел сказать и из-за какой глупости был обижен. Солнце путается в длинных Сережиных волосах, вплетает в рыжину тонкие золотые нити, подсвечивает пятнышки веснушек на бледном мальчишеском лице. Сережа по-лисьи фыркает, щурит сверкающие синевой глаза, наклоняется ближе к альбому, прячась от вездесущего солнца, но толку от этого мало, ведь он сидит у самого окна и рисует прямо на подоконнике. Солнце продолжает играть с копной его медных волос, пускает зайчики по впалым щекам, ласкает тонкие руки и шею. Олег сидит совсем рядом и завидует, и ревнует, и любуется — слишком красивый сейчас Сережа, слишком много он позволяет этому в край обнаглевшему солнцу. Сиреневый куст, растущий под окном их спальни, в конце концов приходит Сереже на помощь, ловит юркие солнечные лучи и скрывает их за своей пышной кроной. Тянет тонкие ветви к отворенному настежь окну, и вся комната наполняется сладким удушливым ароматом, а маленькие соцветия сыпятся на Сережину макушку и на щеку Олега, устроившего голову на подоконнике. — Черт бы побрал эту вонючую сирень, — якобы недовольно шипит улыбающийся Сережа, а потом вдруг наклоняется к Олегу и сцеловывает с его лица россыпь лиловых цветков, скользя языком по покрывшейся мурашками коже. — Там пятилистник был, на удачу, — с лукавым прищуром заявляет он и легонько дует на облизанную щеку, смеясь от того, как Олег краснеет и коротко вздрагивает. — Ты невозможный! — должно было прозвучать возмущенно, но получается почти восторженно. Как ни крути, а против смеющегося Сережи у Олега нет ни единого шанса, и он не выдерживает, подается вперед, обхватывая ладонями невозможно красивое веснушчатое лицо. Ловит губами растянутые в улыбке губы и целует горячо и отчаянно, целует так, как давно уже хочется, но, конечно, нельзя, ведь окно открыто, а если увидят, а если заметят… Сережа с готовностью отвечает на поцелуй, и никакие «если» Олега уже не волнуют — его шею обвивают худые изящные руки, на языке появляется сладковатый привкус сирени, по телу волной жара прокатывается топкое возбуждение. Сережа целуется жадно. Громко дышит, лезет языком в рот, то и дело собственнически прикусывает губы. Тянет на себя, и Олег послушно скатывается с приставленной к окошку табуретки, валится вместе с Серым на его узкую скрипучую койку. Сердце бьется о ребра с такой силой, будто хочет прорваться наружу, голову кружит близость Сережи и приторная сладость воздуха. Олег хрипло, беспомощно стонет, заливаясь краской от собственной откровенности, и, кажется, сходит с ума, когда слышит ответный стон, куда более развратный и несдержанный. — Пожалуйста, тише! — едва высвободив припухшие губы, жалобно умоляет он, но Серый в ответ лишь нахально сверкает глазами. Он выскальзывает из-под Олега и, стоит тому перевернуться, седлает его бедра, по-хозяйски оглаживая крепкий торс и широкие плечи. Наклоняется к самому уху и, прикусывая мочку, шепчет: — Три, два, один… «Одинокая ветка сирени У тебя на столе стояла, Этот день твоего рождения Мы с тобою вдвоем встречали…» Олег округляет глаза и едва сдерживает приступ хохота. Сережа же смеется в голос, хоть его смех и заглушает орущая на весь корпус магнитола. Гнусавый мужской голос заунывно тянет слова прилипчивой песни, которую повариха тетя Шура включает по несколько раз на дню, вызывая у всего детдома рвотные позывы похлеще, чем от ее пережаренных котлет. На Серого эта песня поначалу влияла примерно так же, как святая вода на беса, и он клял на чем свет стоит гундосого мужика и его поклонницу тетю Шуру, но потом не то смирился, не то втянулся и выучил наизусть «гениальный» текст отвратительно попсовой песни. «Постирония, Волче! Моя любовь к этой песне — классическая постирония,» — постоянно оправдывался он, но Олег знал, что Сереже по-настоящему нравится. Оттого он и напевает ее себе под нос, когда рисует своих ворон в языках пламени. «Плыл по городу запах сирени, До чего ж ты была красива, Я твои целовал колени И судьбе говорил спасибо.» Серый медленно покачивается в такт музыке, чуть заметно шевелит влажными от поцелуев губами — вероятно, подпевает, но его голоса Олег не слышит, лишь смотрит завороженно, любуется, восхищается. Скользит ладонями по Сережиным бедрам, смыкает пальцы на его тонкой, почти что девичьей талии и притягивает к себе, целуя в открытую шею. «Люблю тебя,» — выдыхает в ямочку между ключицами, тут же слизывая с кожи опалившее ее признание и всем сердцем надеясь, что Сережа его не слышал. Олегу страшно, что любит он чересчур, что его чувств слишком много, что он скоро надоест Сереже со своими телячьими нежностями. Он бы и рад был, если честно, любить не так сильно и быть поспокойней, посдержанней. Но что поделать, если при виде Сережи у него сердце выпрыгивает из груди, и «люблю» само срывается с губ, оседая румянцем на щеках и холодной влагой на сжатых ладонях. «Я люблю тебя тоже, мой Волче,» — сквозь шум крови в ушах доносится до перепуганного Олега, и Сережа зацеловывает его пунцовые щеки, вплетает пальцы в растрепанные волосы, льнет и ластится, заглядывая в глаза. Он выглядит таким невероятно счастливым, будто только что написал лучшую в мире программу или изрисовал все стены в детдоме своими пожарами и черными воронами. «Неужели и правда любит?» — проносится в голове у Олега, прежде чем Серый накрывает его губы своими и притирается пахом к его болезненно возбужденному члену. Все Олеговы мысли после этого испаряются моментально, и он только и может, что цепляться за извивающегося Сережу, принимая бурный поток его неуемной ласки. Поцелуи все глубже, движения бедер — резче, хватка худеньких рук в волосах — все крепче, и Олега затягивает в этот омут восхитительного безумия, где сплошное «хочу» и где все, чего хочешь — можно. Он позволяет Сереже беззастенчиво вылизывать свой распахнутый рот, пока сам приспускает с него чересчур свободные в поясе брюки (как всегда велики, потому что «оверсайз, Волче! Это модно сейчас, ну чего ты опять не в теме?»). Ныряет обеими ладонями под тонкую ткань белья и откровенно лапает упругие ягодицы. Притискивает Серого к себе, твердым членом ощущая его эрекцию, и сжимает в руках его маленькую крепкую задницу, отчего тот дрожит и всхлипывает: «потрогай… там». Олег судорожно сглатывает и поспешно кивает. Кажется, он готов сейчас кончить от одной этой просьбы, интимной настолько, что он даже немного смущается. Его пальцы медленно, неуверенно соскальзывают в ложбинку между ягодицами, гладят горячую влажную кожу, осторожно касаются маленького отверстия. Сережа выгибается и стонет, закусывая губу, невербально умоляя продолжить. Олег продолжает: подушечками пальцев надавливает на сомкнутый сфинктер, не проникая внутрь, лишь лаская и немного поддразнивая. Серый от этого тихо скулит, сводит брови, беспомощно жмурится. Подается назад, повторяя сводящее с ума «пожалуйста!», и, стоит Олегу войти всего на одну фалангу, запрокидывает голову и стонет, двигая бедрами и доводя их обоих до грани. Тети Шурина магнитола еще раз или два повторяет бесконечную «сиреневую» песню и наконец замолкает, заставляя всех воспитанников детдома на секунду поверить в существование милосердного бога. На Олега с Сережей вдруг обрушивается полная, абсолютная тишина. В ней отчетливо слышно их глубокое шумное дыхание и звуки поцелуев, которыми Олег осыпает лоб, виски, переносицу и скулы Серого. Он целует все, куда только может дотянуться, обнимает расслабленное тело, перебирает пальцами рыжие волосы. Ему так хорошо, так легко, так спокойно, так правильно, что охота застыть вместе с Серым в этом самом моменте, как жуки в янтаре, навек сцепившиеся тонкими лапками. Он невольно улыбается такому дурацкому сравнению и хочет поделиться с Сережей, но тут со двора до него доносится громкий оклик: — Волков, але! Выходи давай в баскет, слышишь? Олег дергается на постели, будто их с Серым кто-то может увидеть, будто пацаны уже ломятся в комнату или лезут в окно (хотя на второй этаж по кусту сирени хрен залезешь). Сережа останавливает его, обнимает за шею, сонно бормочет: — Останься. Нас тут нет. Ну их всех в жопу, Волче. — Они ведь не отстанут, — неохотно возражает тот, но попыток вырваться не предпринимает. Ему и самому сейчас хочется быть рядом с Серым, так что он не отвечает орущему под окном Жендосу, мысленно раз за разом посылая его в пешее эротическое. — Во-о-олков! Олегыч! — присоединяется к Жендосу Леха. — Нам человека не хватает, надо, чтоб ты с нами, Волчара. — не дождавшись ответа, он орет еще громче: — Мы против Кирыча забились, там целая пачка на кону, ну че ты жмешься-то, сука?! «Точно не отстанут,» — понимает Олег, закрывая глаза и тяжело вздыхая. За пачку сигарет в детдоме чуть ли не глотки перегрызают, а уделать Кирыча Леха мечтает уже не первый месяц. Так что выйти из комнаты Олегу все равно придется — если не играть, то, как минимум, ругаться с пацанами, для которых баскетбол — это святое, и за отказ можно даже получить по морде. И Олег собирается встать, но Сережа первым вскакивает с кровати и высовывается в окно, вопя на весь двор: — Да заткнитесь вы уже и идите вместе с Кирычем в жопу! Задолбали орать, Майклы Джорданы хреновы, совсем охуе… В раскрытое окно влетает брошенный со всей дури мяч, попадая прямо в лоб все еще кричащему Серому. Раздается звук глухого тяжелого удара, и Сережа навзничь падает на пол. В комнате вновь воцаряется тишина.

* * *

Вероятно, потому, что на детдомовцев всем плевать, лазарет в их богадельне почти неотличим от морга: на полу растрескавшаяся плитка, стены вымазаны отвратительной казенной краской. Лампы на заляпанном потолке то и дело мигают и противно потрескивают. Только пахнет тут не каким-нибудь формалином, а стряпней тети Шуры, и еще неизвестно, какой из этих запахов хуже. Но если сравнивать с той же спальней, где стоит аромат цветущей молодой сирени, то лазарет кажется зловонной клоакой и по совместительству худшим местом на земле. Это ощущение укрепляют кружащие возле люстры мухи и злющая врачиха, по иронии напоминающая жабу Елена Пална. От нее Сережа получил знатный нагоняй за уже третье в своей жизни сотрясение и ею же был оставлен в лазарете на целую неделю, хотя чувствовал себя прекрасно. Да, подташнивало слегка, да, голова немного кружилась, но это же не повод для болючих уколов и заточения в пыточной камере! Четвертый день валяясь на продавленной железной койке, Сережа едва не плакал от обиды. От тоски же и скуки ему и вовсе в пору было волком выть, так нестерпимо ему хотелось к Волкову. Тот приходил каждый день, воевал с Леной Палной, не пускавшей к Сереже посетителей, и дежурил под окнами, рассказывая, как отправил Жендоса и Леху в больницу. Про ментов он почему-то не рассказывал, но Сережа догадался сам. Поругался, конечно: «держи себя в руках, ну их в жопу, подумай о будущем», но на самом деле готов был верещать от восторга. Вот, какой у него сильный и смелый Волчик, вот как любит его, Сережу — кого угодно за него отделает. Вот бы снова оказаться рядом… Койка громко скрипит, потому что хватит уже ворочаться, и Сереже кажется, что она его осуждает: «в самом деле, Разумовский, ты же просто помешан на этом своем… любовнике? Парне, друге, самом близком человеке на свете — называй, как хочешь, но признай, что ты жить без него не можешь». Сережа признает. Не перед Олегом, конечно (упаси господь так перед ним опозориться), но перед самим собой, и это тоже требует немалой смелости. Ему страшно до чертиков — страшно выдать себя, показаться жалким, смешным, зависимым. Неспособным сдерживать свои чувства, слишком сильные и глубокие для того, чтоб Олег, услышав о них, не счел бы его сумасшедшим. Это ведь ненормально — день и ночь мечтать об одном-единственном человеке, хотеть прижиматься к нему, обнимать, целовать, притрагиваться… Серый судорожно вздыхает, и за стенкой снова включается магнитола. «Третий раз за сегодня, вы чего творите-то, тетя Шура?» — мысленно возмущается он, краем глаза замечая за окном какое-то движение. Он приподнимается на постели, и широкая улыбка появляется на его неприветливом лице — за стеклом он видит целую охапку лиловой сирени и тетрадный листок, на котором крупными буквами написано: «СЕРЕНЬ ДЛЯ СЕРЕЖИ». Из-за листка выглядывает дико смущенный, но страшно довольный своей выходкой Волков, и Сережа в миг оказывается у окна, открывая скрипучие створки. — Ты чего не на уроках? — первым делом спрашивает он, едва сдерживая смех при виде Олеговой записки. — Сегодня же диктант должен быть, тебе классная голову оторвет за такое! — Ну не начинай, пожалуйста, Серый, — Олег густо краснеет и очаровательно хмурит брови. — Отпросился я у нее. Сказал, что живот прихватило. — А на самом деле? — А на самом деле — сердце, — он робко улыбается и протягивает Сереже букет ароматной «серени». — Пустишь к себе? — спрашивает неуверенно, кивая головой в сторону административного корпуса. — Лена Пална еще с утра с директрисой собачились, чтобы та ее пораньше отпустила — там у нее дома что-то случилось, не то свекру плохо, не то муж напился… — Ой, да в жопу ее! Забирайся скорее, — не дослушивает его Сережа, которому абсолютно плевать на то, что конкретно произошло у Палны. От него до Олега, такого смешного, хорошего, милого, — всего каких-то полметра, и функция распознавания речи у Сережи уже барахлит, так не терпится свести к нулю разделяющее их расстояние. Олегу, наверное, тоже. Он запрыгивает в окно, заключая Сережу — нет, не в волчьи, в медвежьи — объятия, прижимая к себе, бормоча себе под нос что-то очень тихое и невероятно важное. «Одинокая ветка сирени, Сколько лет пронеслось, но все же Вспоминаю я день весенний, Тот, который мне всех дороже…» Серый только сейчас замечает, что на фоне все еще играет тети Шурина «сиреневая» песня — засмотревшись на Олега, он на время перестал ее слышать. Если быть до конца честным, то она ему даже нравится. Да, попса и безвкусица, да, сначала он ее ненавидел, но она его почему-то трогает, хоть он никогда в жизни не признается в этом Олегу. Вот Олег любит рок, настоящую мужскую музыку. Вот Олега во что ни одень, он всегда будет выглядеть хорошо, и все шмотки, что им периодически выдают, садятся на него как влитые. А на Сереже все висит, как на вешалке, и он делает вид, что это очень круто и современно, но на деле стыдится своей худобы и не может смотреть на свое отражение в зеркале. Он стыдится себя — своих бешеных чувств, своих странных рисунков, своих тайных фантазий, в которые не может посвятить Олега, чтобы не показаться ему извращенцем. Олег тем временем торопливо задергивает окно, чуть не обрывая при этом хлипкие занавески, и вновь притягивает Серого к себе, почти целомудренно касаясь его губ своими. Дышит часто и громко, весь дрожит, зацеловывая бледные губы, гладит медленно по спине, задевая выпирающие лопатки. Низко шепчет: «скучал», добавляет: «люблю», и у Сережи в подреберье взрывается фейерверк, куда сильнее и ярче, чем над Петропавловкой на День города. Ворох сирени моментально падает у него из рук, и ладони сами ложатся на Олеговы колючие скулы. В голове — пустота, во всем теле — звенящее напряжение, а по венам и вовсе растекается горячая лава, будто в сердце проснулся притворявшийся спящим вулкан. И Сережа как обычно срывается. Самоконтроль испаряется за секунды, и вот он уже вплавляется в широченную грудь Олега, проникая языком в его жаркий манящий рот. Ему хочется так, что темнеет в глазах, а дрожащие ноги подкашиваются, и Олег подхватывает его под бедра, прерывая поцелуй, бормоча: «тише, кояшым минем, тише». От волнения он начинает смешивать языки, чего сам совершенно не замечает, а когда Сережа переспрашивает, что такое «яратам», «кадерлем», «алтыным минем» и так далее, то смущается жутко, извиняется, краснеет, на вопросы, разумеется, не отвечает. Олег и сейчас неосознанно лепечет что-то нежное-нежное и, увы, лишь наполовину Сереже понятное, пока добирается вместе с ним до кровати, уворачиваясь от запальчивых поцелуев. У Сережи в ушах стоит белый невнятный шум, сладкий морок обволакивает сознание, где-то далеко, в параллельной вселенной звучит надрывное: «Плыл по городу запах сирени, До чего ж ты была красива, Я твои целовал колени И судьбе говорил спасибо.» В жесткой койке, на продавленном матрасе, ослабевшего Сережу размазывает окончательно. Он теряет себя — весь свой стыд, всю боязнь показаться неправильным и плющом обвивается вокруг захмелевшего от ласки Олега. Пьяно смотрит в глаза, беззастенчиво лижет губы, залезает в штаны, прикасаясь к горячей плоти. Сам хватает Олега за руки, направляя, подсказывая, подставляясь дрожащими бедрами. И внезапно дергается от боли, слабо вскрикивая и пугая Олега до чертиков. Объясняет смущенно: — Это все из-за уколов, Волче — задница в синяках, вот такой привет нам от суки Палны. — Черт, прости, ты болеешь, а я… — Олег мигом трезвеет, отстраняется, порывается встать с кровати, но Сережа его удерживает. — Ну чего ты, Олеж? — звучит как-то жалко, и от этого становится стыдно, неловко, неправильно. — Ты… не хочешь? — тихо спрашивает Сережа, опуская глаза и смакуя собственное унижение. «Не хочу, конечно, — сейчас скажет ему Олег. — Ты худющий, как шпала, у тебя на лбу здоровенная шишка, а еще ты мечтаешь, чтобы я тебя трахнул в задницу.» Но Олег поступает иначе. Улыбается мягко, заправляет Сереже волосы за ухо, берет его ладони в свои, отвечает: — С ума сошел, Серый? Недели не прошло, как тебя из-за меня по голове огрели, а я пришел и давай тебя лапать, а у тебя синяки на теле, и я тебе больно делаю. — его голос дрожит, и он прячет глаза, поднося к лицу бледные Сережины руки. Замирает, когда на его губы ложатся тонкие холодные пальцы. — Ерунду говоришь, — сипло шепчет Сережа, чуть поглаживая сомкнутые губы. От Олеговой нежности у него заходится дыхание, и он медленно повторяет: — Так ты хочешь или нет? Ты ведь так и не ответил, Волче. — тот почти багровеет от смущения и беззвучно открывает рот, в который тут же ныряют шустрые Сережины пальцы. Олег тихо ахает и распахивает горящие глаза. А потом обхватывает пальцы губами и принимается медленно их посасывать. — Это значит «да»? — выскальзывает из его рта Сережа. — Да, — выдыхает Олег, нависая над ним и впервые перехватывая инициативу. — Что насчет тебя? Ты… — Хочу, — не дослушивает Сережа, у которого сил больше нет терпеть. — Ну пожалуйста, Волче! — хнычет он, и Олег припадает к его губам, выполняя неозвученную просьбу. Он целует иначе — осторожнее, мягче, без болезненной страсти, как целует жадный до его губ Сережа. И касается бережнее, нежней, ведет пальцами от висков к подбородку, по ключицам, по ребрам, будто заново изучая тело. Гладит впалый живот, задирает старую поношенную футболку и, оставив на шее вереницу сухих поцелуев, переходит к груди, которой почти не касался прежде. И Сережу ведет: выгибает дугой, накрывает волной ощущений, что царапают горло, громким стоном вырываясь наружу. Он едва не кричит, вынуждая Олега зажать ему рот ладонью, и кусает ее, когда тот целует соски и обводит языком ареолы. «Это слишком, Олег, — если б мог, заскулил бы Сережа. — Я так кончу сейчас или тронусь умом или, может, и то, и другое…» Но Олег продолжает и ласкает до того упоенно, что, когда он опускается ниже и снимает с Сережи уже влажные от смазки шорты, тот лишь шумно вздыхает и послушно разводит ноги. — Хочешь трахнуть меня? — его голос дрожит, и он сам не знает, виной тому страх или возбуждение. Они еще никогда. Они даже не говорили об этом. Целовались, ласкали, забирались руками под одежду и дрочили друг другу в душевой, но пока еще не заходили дальше. И Сереже хотелось. Часто снилось, фантазировалось, мечталось, но теперь почему-то было самую малость страшно. — Да. Но нет, — отвечает Олег, чем совсем сбивает Сережу с толку. — Не сейчас, — улыбается он, наклоняясь и мягко чмокая Серого в щеку. — Если ты разрешишь, я хотел бы… я хотел бы сделать тебе приятно. — А приятно — это как? — затаив дыхание, решается уточнить Сережа. И Олег, закусывая губы, поясняет: — Языком. — Языком? Хорошо, — не скрывает удивления Сережа. Он и сам об этом думал, и не раз. А точнее, всякий раз, когда видел или держал в руках красивый до неприличия, потрясающий член Олега. Толстый, ровный, обрезанный, будто созданный для того, чтобы мазать головкой Сереже по языку и входить в его рот, изнутри натягивая щеку. Признаваться в таком было дико неловко, но у Серого слюнки текли при одной только мысли об этом. А сейчас Олег говорит, что хочет сделать все это сам. «Если ты разрешишь»! Да как можно не разрешить такое?! Это же, наверное… Помечтать о том, каково это, Олег ему уже не дает — возвращается вниз и целует худые Сережины бедра. Скользит языком по тонкой коже на внутренней стороне, прикасается к мошонке и к самому основанию твердого члена. Серый обеими руками закрывает себе рот, потому что, черт возьми, господи, это невыносимо. Невыносимо хорошо, и когда Олег внезапно кладет ладони ему на талию и переворачивает на живот, он даже не сразу это замечает. Потом замечает, но не понимает, зачем. А потом… Потом Олег оглаживает его ягодицы и невесомо касается их губами. Целует раз, второй, третий, и Сережа понимает, что он зацеловывает жуткие синяки, что остались от уколов, которые ставит Пална. «Ну зачем же, Олеж…» — растроганно лепечет Серый, прежде чем подавиться воздухом и зарыться лицом в подушку. Следующее прикосновение приходится вовсе не на синяк — Олег разводит в стороны Сережины ягодицы и оставляет влажную метку там. Сперва губами, а затем и кончиком языка он дотрагивается до чувствительной кожи, и Сережа ломается в пояснице, повыше задирая обнаженную задницу. Он бесстыдно скулит и пошире расставляет колени, раскрываясь, прося, доверяясь Олегу полностью. И минуту спустя уже отчаянно кусает подушку, не давая себе откровенно стонать, пока Олег вылизывает его между ягодицами. Сверху вниз, снизу вверх, от мошонки по шву, до слегка приоткрытого ануса. И вокруг, и внутри, то плашмя, широко, то касаясь лишь самым кончиком. У Сережи в паху будто тикает часовая бомба. Член стоит так давно, так болезненно-сильно, что с него беспрерывно капает. Тело сходит с ума, подаваясь назад, извиваясь на языке Олега. У Сережи нет сил ни на что, кроме тонкого воя в подушку и прикосновения к члену, от которого бомба наконец взрывается. Он приходит в себя спустя пару минут. Или час, или день, или, может быть, год — ему так все равно сейчас, если честно. Он лежит на спине, его ноги раскинуты в стороны, между ними — Олег, улыбается так, будто побывал на концерте Арии. На окне в какой-то банке стоит подаренная им сирень, лампы выключены, мух на потолке не видно. — А на пару с тобой тут не так уж и плохо, Волче, — заявляет Сережа, прикрывая свой пах простынкой. Поздновато робеть, но ему все равно неловко. Что сказать-то теперь? Он не знает, и Олег, видно, тоже не знает. Так что оба молчат, глупо пялясь один на другого, не вполне осознавая, что вообще произошло между ними. Как назло, за стеной не орет даже чертова магнитола. А Сережа сейчас был бы рад заглушить тишину даже самой плохой, самой странной и глупой песней. Если б только он знал, что вообще люди говорят друг другу после такого… — Я люблю тебя, Серый. — говорит вдруг Олег, а потом целует его в коленку. И, целуя вторую, добавляет, смеясь: — Спасибо.