Прости

Ночь. Белоснежный пух плавно опускается с неба, словно облака медленно, но неотвратимо распадаются на мелкие кусочки. Это должно случиться сегодня. И пусть это окончательно оттолкнет ее, но я не могу больше молчать, это выше моих сил. Даже если ее это окончательно оттолкнет, я больше не выдержу груза этой тайны на моем сердце. Бросаю последний взгляд на мелкие, даже на вид мягкие, снежинки, кружащиеся в завораживающем своей хаотичностью танце, будто стараясь отсрочить неизбежное. Вдруг мои уши улавливают мягкий стук в дверь. Все верно. Сейчас все произойдет. Я не могу, не имею права утаивать от нее свою суть. Она обещала, что примет меня любым, со всеми родинками и шрамами, со всем моим характером и чувствами. Слабый росток надежды робко поднял головку, питаясь воспоминаниями о наших встречах, взглядах, брошенных украдкой, и долгих, теплых разговорах обо всем на свете, навеки запечатленных пламенем камина. За доли секунды, в которые эти мысли заполонили мою голову, я подлетел к темнеющей на фоне стен двери и несколько чересчур стремительно и нервно распахнул дверь перед долгожданной гостьей. — Милый? Ты просил меня прийти, — любимый голос ворвался в сознание, затуманенное смесью почти панического страха, надежды и нестерпимой нежности, затапливающей сознание при виде ее, — Что случилось? — Хенна, — слова давались с трудом, а комок в горле, который уже хотелось голыми руками вырвать, почти стал физически ощутим, — Мне… нужно тебе показать… кое-что. С ощутимым усилием пропихнув с трудом давшиеся звуки через горло, я с мольбой вгляделся в ее глаза, в черноте омута которых каждый раз тонул как в первый. Нахмурив густые брови, она неуверенно кивнула. Мне нестерпимо захотелось разгладить образовавшуюся между бровей складку, но, не проронив ни звука, я потянул ее к выходу из комнаты, на что она снова молча нахмурилась. Взяв ее под локоть, я уже знакомым маршрутом повел ее в Бирюзовый зал, самый большой в замке. Наше обиталище я мог обойти с завязанными глазами, ни разу не споткнувшись, поэтому я завороженно следил, как на ее голове в такт шагам подпрыгивают мелкие, остриженные так, что едва ли на половину прикрывали очаровательные ушки, кудри. Мысль, что я могу больше никогда не вдохнуть полными легкими их запах, не прижаться в трепетной нежности к маленькой родинке прямо на мочке левого ушка, не услышать ее хрипловатый, текучий, словно безбрежный океан, голос, причиняла какую-то тупую боль под ребрами. Метания мои прервал ее бездонный омут глаз, захвативший мое внимание на несколько бесконечных мгновений, и грубоватая ладошка, сжавшая мое запястье в безмолвной поддержке. Глубокий вздох застрял где-то на уровне седьмого позвонка, и я вдруг с глухой обреченностью осознал: нет, я не смогу ее отпустить из сердца, даже если она меня покинет, я буду жить своей нежностью к ней, если она убьет меня, я позволю ей вонзить кинжал в мое сердце и подставлю горло. Добравшись в таких размышлениях до Бирюзового зала, я мягко отстранил ее и, не поворачиваясь к ней спиной, отошел в центр огромной комнаты. Смуглое лицо ее очаровательно исказилось в беспокойстве и замешательстве. Черты ее нельзя было назвать правильными, и они не были похожи ни на один из виденных мною портретов знатных дам, она бы не вписалась ни в один из известных мне канонов красоты, но лишь ее сияющие глаза вызывали в моем сердце столь безграничное стремление поддержать, лишь ее сияющая улыбка могла разогнать тучи в моих мыслях. Теплая улыбка, от волнения получившаяся немного кривоватой, немного разгладила складку между ее бровей, но противоречивые эмоции еще читались не ее лице. В непонятном для себя смущении я прикрыл веки и опустил голову. Сейчас. Все случится сейчас. Я почувствовал, ка конечности мои начали удлиняться и истончаться, туловище похудело, а из лопаток, поясницы и шеи вытянулись отростки, ставшие стремительно расти и зарастать серыми перьями. Под их весом спина ссутулилась и голова с отросшими чернильно черными волосами опустилась еще ниже. Вытянувшиеся ступни позволяли стоять только на носочках, что выглядело, словно кость прогнулась, образовав второе колено, повернутое назад. В страхе я приподнял веки, и сквозь ресницы на мгновение перед полной темнотой увидел ее полные вины глаза. Последнее, что я услышал перед полным беспамятством, были глухой удар об пол и едва слышный шепот на грани слышимости. — Прости.