Мрiя

Он получил власть так же неожиданно, как неожиданно в Роттердаме погиб прежний руководитель националистов Коновалец. Обстоятельства убийства могли показаться смешными, не будь оно таким роковым: некий активист из «верхушки» организации подарил Евгению Михайловичу коробку с конфетами, и в тот же вечер Евгений Михайлович скончался. Активист оказался агентом большевиков, а в коробке с конфетами была бомба. Сбор украинских националистов, погоревав, выбрал нового «проводника». Его, Андрея Мельника. Человека, привыкшего держать в руках карабин или винтовку, в крайнем случае, саблю, но никак не судьбу всего украинского народа. Коновалец завещал ему свою должность. Про Мельника говорили, что он «чувствует суть истории», а потому станет хорошим начальником и достойным продолжателем дела Евгения Михайловича. Но был ли сам Мельник рад обязательствам, которые так внезапно на него свалились? Едва ли. Отсидев четыре года в польской тюрьме, он решил покончить и с революционной борьбой за несбывшиеся идеалы, и с политикой в целом. В принципе, Андрей Мельник, и не имея власти, был доволен жизнью: следил за хозяйством галицкой митрополии и читал Библию. Большего ему и не требовалось. Мельник был флегматичным и даже в некоторой степени безынициативным. Ему помогали зрелая рассудительность, любовь к планированию и главное его качество — исполнительность. Если перед ним вставал выбор: высказать своё мнение или промолчать, Андрей Афанасьевич, как правило, выбирал второе. Во всех действиях Мельника прослеживалось ужасающее спокойствие. Победа никогда не стояла у него в приоритете; он гораздо больше ценил укрепление старых связей и налаживание новых. Мельник не стремился отличиться в боях и нахватать кучу орденов; его никогда не накрывали волны такого патриотизма, который гасит разум и волю. Он любил свою родину, но не больше, чем безопасность. Поэтому и предпочитал жить за границей. Мысли его часто находились далеко от земли, особенно когда ему вспоминалась какая-нибудь духоподъёмная песня или когда он читал «Нациократию». Любил и священные тексты, потому что они помогали ему ненадолго забыть о реальной жизни, которая зачастую так его утомляла и тревожила. Получив свою должность, он сразу понял, что у него будет много недоброжелателей. Предполагал, разумеется, что они направят против него всю свою молодость и радикализм, что обвинят его в нерешительности и пресмыкательстве перед Германией. Но он не верил, что они поднимут руку на саму власть ОУН (Организации Украинских Националистов) с её устоявшейся структурой, с её выверенными военными планами и чистыми «идеалами Новой Европы». Полковник Мельник не верил. Он был слишком хорошего мнения о своих соотечественниках. А зря, потому что зимой 40-го года краевой актив Галиции и Волыни уже начал готовиться к вооружённому восстанию против Провода и светлых мельниковских идей. Кто был в краевом активе? Бывшие заключённые польских тюрем — молодые украинские террористы, может, и не слишком развитые умственно, но невероятно озлобленные. Злоба их направлялась практически на всё: на Москву — за оккупацию, на поляков — за угнетение украинской культуры и хозяйства, на евреев — за то, что они евреи. Все эти Стецько, Шухевичи и Клячкивские с неодобрением глядели на теперешних лидеров ОУН, не понимая, как эти нерешительные интеллигенты, засевшие в эмиграции, будут строить сильное и независимое украинское государство. И кто вообще определил их в руководители?.. Ещё месяц назад ОУНовская власть заметно пошатнулась, когда из Кракова, где обретался краевой актив, поступил приказ о всеобщей мобилизации и, как следствие, вооружённого выступления против Провода. Хотя никакого выступления не произошло, Андрей Афанасьевич Мельник от греха подальше уехал в Италию. Там, найдя себе покровителя в лице дуче, он читал газеты и периодически получал от Канариса (начальника абвера) сахарно-утопические обещания, какая прекрасная будущность ждёт Украину в целом и его, Мельника, в частности, когда Германия наконец расправится с большевизмом. Впрочем, председатель правления ОУН продолжал волноваться о том, что между «краем» и «эмиграцией» намечается разрыв. Поэтому Андрей Мельник, предпочитавшей агрессивным действиям переговоры, решил пригласить к себе тех, кто не соглашался с ним и требовал новых способов борьбы за независимость Украины. Должны были приехать двое: один — так называемый проводник на западно-украинских землях, Владимир Тымчий-Лопатинский, мало интересовавший Мельника, а второй был краевым лидером ОУН, от которого в большей степени, чем от Андрея Афанасьевича, зависел ход национальной революции. Фамилия краевого проводника означала «знамя». Мельник со своим идеалистическим мышлением не мог не понимать, что эта фамилия «говорящая». Хотя глава Провода и тяготился властью, всё же он не планировал отдавать её кому попало, тем самым уступая случайным людям свою историческую роль. Но было бы неплохо разделить свои полномочия со смелыми, решительными националистами, готовыми поддержать и распространить его идеи. Краевой проводник представлялся ему именно таким человеком. Со слабой надеждой на исполнение когда-то оставленной мечты Андрей Мельник в январе 1940-го года ожидал гостей в своём кабинете. Наконец они явились к нему. — Слава Украине! — Мельник невысоко поднял правую руку и улыбнулся. — Героям слава, — ответил краевой проводник. — Правильно говорить «Слава вождю», — поправил его Мельник, опуская руку. — «Слава вождю» — это, надо полагать, «слава Андрею Мельнику»? Далеко же вы зашли в своём самолюбовании. Председатель правления нахмурился. — Давайте не будем тратить время на обвинения. Вы можете присесть, Степан Андреевич. — Благодарю, я уже успел посидеть у ляхов. Лучше постою. — А чего стоять-то? — вмешался Тымчий, лицо которого показалось Мельнику невероятно глупым. — Разговор долгий будет! И он без приглашения рухнул в одно из кресел, стоявших около стола председателя. Краевой проводник тоже сел, правда, чуть более аккуратно. Пока беседа не началась, полковник некоторое время с интересом его рассматривал. Во внешности Бандеры не было ничего примечательного. Разве что лицо, бледное, не выражающее никаких эмоций, и взгляд, как-то безумно сконцентрированный на одной невидимой точке. Мельник сразу понял, что проводник безгранично опасен даже сейчас, в мирной обстановке, когда у него в руках нет оружия, а на шее даже повязан галстук — якобы намёк на дипломатию и отсутствие злостных намерений. — Может, налить вам чего-нибудь? — поинтересовался Мельник. — Не пью. — А мне плесните-ка нашей родненькой, нашей горилочки-то! — сразу отозвался Тымчий. — Я так думаю: раз Степан Андреич не будет, мне больше останется. Разве я не прав? — он засмеялся и сделал шаг к столу председателя Провода. — Ну-ка, доставайте угощение для дорогих гостей! Андрей Афанасьевич печально вздохнул. — Боюсь, друже Тымчий, у меня для вас горилки не найдётся. Это же Италия! Здесь обычно вино пьют. Разочарованный Тымчий вернулся на место, а Мельник аккуратно задвинул под стол новенькую бутылку ломбардского вина, подаренную на днях Канарисом. — Мы приехали к вам потому, что сейчас наконец пришло время, когда Украина сможет получить долгожданную независимость, — сказал Бандера, — и это не вопрос философии или абстрактной мечты — знаете, я не люблю всё это. Нет, создались условия, в которых украинское освободительное движение по возможности должно охватить все наши территории и принять участие в войне. Мы поняли это ещё в августе, после раздела Польши. ОУН уходит из-под надзора польских властей; но у неё появляются новые трудности, и не менее серьёзные. Понимаете?.. — спросил он, посмотрев на Мельника. Тот пока молчал, думая, что если он будет отвечать, то начнётся спор. А спорить сейчас было нельзя. — Есть у вас карта? — краевой проводник нетерпеливо вытянул руку в сторону Мельника, как бы прося, чтобы ему немедленно положили туда план местности. — Карту, срочно! — гаркнул Тымчий, ударив кулаком по подлокотнику кресла. Глава Провода, уже немного нервничая, достал карту Европы, развернул её и положил рисунком от себя, чтобы гостям было лучше видно. Степан Андреевич поднялся с кресла и подошёл к столу. — Почему у вас ничего не отмечено? — поинтересовался Бандера, рассматривая карту. — Ну, мы пока не видели в этом необходимости… — задумчиво ответил Мельник. — Всё-таки к войне как-то не готовились… — Ясно, — безразлично отозвался проводник, — а я бы отметил Львов, Станиславов, Перемышль… Ещё другие города на берегу Днестра… Сюда, на западную Украину будут идти войска вермахта… Андрей Афанасьевич из вежливости смотрел на карту и следил за тем, как Бандера обводит города своими короткими и тонкими пальцами. «Надо было ему карандаш дать» — почему-то подумал Мельник. — Да, кстати, — продолжил Бандера, — это очень плохо, что вы не готовились к войне, потому что сейчас украинскому народу воевать не то что желательно, а необходимо. Вы, как Глава Провода, можете отдать приказ о формировании единого освободительного фронта и на западе, и на северо-востоке. Ставку надо будет сделать на борьбу не с Польшей, а с большевистской агентурой. Мельник усердно кивал, слушая собеседника и с каждой его фразой проникаясь к нему всё большим уважением. Зависти он никакой не испытывал; даже радовался, что нашёлся наконец такой человек, который сможет всё расставить по местам. Давно отошедший от военных дел, полковник начал терять прежние навыки. А кампания Германии ещё сильнее усугубила и без того непростое бремя руководства, которое ОУН на него взвалила. Но теперь, когда, возможно, удастся объединить силы всех украинских националистов — и молодых, и опытных кадров, — всё сложится ровно по заветам Коновальца. Забытая, но такая притягательная мечта снова стала пробуждаться в душе Мельника. Заметив, что выражение лица у Андрея Афанасьевича какое-то чересчур счастливое, Тымчий решил вставить своё слово: — Только не надо обольщаться, что немцы нам помогают. Сегодня помогают, а завтра расстреляют. Знаете, господин руководитель, какое им дело до соборной-то Украины? Никакого! — он захохотал. — Поэтому с ними понятно, как надо поступать, а? Да так же, как с советами, мать их!.. Сталин с фюрером своих солдат голодом морят! А мы, украинцы, гостеприимные — мы их пулями-то накормим! Никто с пустым брюхом не уйдёт!.. Владимир так заржал от осознания своего остроумия, что у него даже началась икота. Мельник с отвращением посмотрел на него и придвинулся ближе к Бандере. «Не понимаю, по какому принципу он выбирает себе союзников. Кажется, такой рассудительный человек — и приехал ко мне с вот этим». — Вообще, я согласен с Тымчим. Нам следует опираться только на свои силы. Боюсь, что немецкая национал-социалистическая идеология будет вредна идеологии нашей, то есть украинской. Конечно, в борьбе с СССР они наши союзники, но их империалистические замашки, по сути своей, недалеко ушли от ленинско-сталинских. Поэтому ОУН должна, не разрывая старых связей с Германией, оставаться на чеку и быть готовой к партизанской войне на немецких землях. Я думаю, правильным шагом будет наладить сотрудничество с Англией и Штатами. — Они ведь воюют против Гитлера, — заметил Мельник. — Да, но вы должны понимать, что они при этом враждебны и по отношению к Советскому Союзу. И если Германия проиграет — а это не так уж невозможно — могут начать новую войну, войну с большевистским режимом. Здесь-то им и понадобится помощь ОУН. Впрочем, — Бандера, улыбаясь, отошёл от стола и снова сел в кресло, — до этого ещё далеко. Пожалуй, надо изложить вам нашу основную претензию. Мельник приготовился слушать. — Видите ли, Краевой Провод сейчас больше всего обеспокоен тем, какие люди поставлены руководить ОУН. Краевая Экзекутива зависит от Провода. Мы должны знать, кому мы подчиняемся. Я не буду скрывать — у нас эти… личности доверия не вызывают. — Да, тёмные они! — буркнул Тымчий. Увидев, как Мельник бледнеет, Бандера поспешно продолжил: — Нет, я не про вас, к счастью, не про вас. Но вы, как председатель, не обращаете внимания на их дела, и в результате ОУН начинает гнить заживо. Вы хотите узнать имена тех, кто предал идеалы национализма? — К-кто предал идеалы национализма?.. — В первую очередь, я говорю про Емельяна Сеника, Николая Сциборского и… Ярослава Барановского, хотя, конечно, ими этот позорный список не ограничивается. Все трое — и в этом не может быть никаких сомнений — так или иначе сотрудничали с чешской и польской полицией. Особенно дико нам, краевым националистам, сейчас наблюдать, как ОУН преспокойно руководит человек, который в своё время сделал всё, чтобы нашим товарищам на Варшавском процессе впаяли сроки от семи лет до пожизненного!.. Мне ли об этом говорить?.. — Вы про Сеника? Так ведь он же просто потерял тот архив… Неизвестно, как эти документы потом оказались у поляков, — попытался защитить своего коллегу Мельник. — В архиве была вся секретная информация про подпольную деятельность ОУН. Согласитесь, сложно было бы потерять настолько важные данные, тем более будучи таким человеком, как Сеник. Значит, либо ему было всё равно — а это исключено, либо он работал на Чехословакию. И двенадцать человек, включая меня, сели в тюрьму, потому что архив использовали как повод для обвинения. Сеник — преступник, это ясно, но ведь и Барановский, и почти весь старый состав ОУН были провокаторами, тормозившими нашу деятельность. Я прошу вас, — Бандера взволнованно повысил голос, — немедленно постановите исключить из руководства тех, кто тянет на дно и наших людей, и ваших. Если потребуются доказательства — проведите заседание трибунала, я приду и расскажу всю правду. Сделайте же хоть что-нибудь! С такими «друзьями», как Сеник и Барановский, нам и врагов никаких не надо… — Ну, насколько мне известно, ваше желание сместить господина Барановского с его должности основано на личной неприязни. Ведь вы, Степан Андреевич, кажется, когда-то имели виды на Анну Чемеринскую — теперешнюю жену Барановского. Я услышал ваши другие доводы и обдумаю их справедливость, но… — Мельник не мог сдержать улыбку, — как бы не пришлось выгонять человека из правления только потому, что вы с ним невесту не поделили?.. Степан Бандера с негодованием отвернулся от Андрея Афанасьевича и стал рассматривать ручки собственного кресла, понимая, что обвинение не было беспочвенным. Тымчий, заметив, что краевой проводник не придумал достойного ответа, решил сам защитить своего руководителя. Открыл он уже рот, чтобы с негодованием отразить атаку Мельника какой-нибудь фразой вроде «Нечего в чужой личной жизни копаться — со своей сперва разберитесь», но председатель правления остановил его: — Господин Тымчий, попрошу вас не вмешиваться в наш разговор. «А я ведь побеждаю» — отметил Мельник мысленно. Но побеждать ему отчего-то не хотелось. «Какой толк от победы над тем, чьи мысли и чувства совпадают с твоими?.. Тогда это будет уже победа над собой. Но победа над собой — это ведь поражение?» Всё-таки Мельник пытался жить по совести, и совесть уже попрекала его за то, что он высказался в адрес собеседника так прямо и грубо. — Я виноват, наверное, Степан Андреевич, что напомнил вам об этом, — сказал он, — но вы меня постарайтесь понять. Сеник, Барановский, Сциборский, да и многие другие кадры слишком ценны для ОУН, чтобы я вот так просто исключил их из неё. Я сказал вам про Барановского не потому, что его жена… или… — Мельник запнулся. — или… вы… там… что-то… Это не касается вас, я просто… — Да я понял, — перебил его Бандера, независимо поднимая голову, — меня сплетни мало интересуют. В это время Владимир Тымчий, самоизолировавшийся в углу кабинета, делал вид, что читает новости, а на самом деле внимательно следил за ходом беседы, чтобы в нужный момент проявить свой блестящий талант переговорщика. Периодически он бросал злобные взгляды на полковника, которого он возненавидел с того момента, как они вошли в кабинет. А Мельник, чувствуя необходимость реабилитироваться после необдуманного «наезда», снова взял инициативу: — Я так… рад, что вы сейчас здесь, что вы не отказались от разговора со мной. Ничего не ценю в людях больше, чем их умение говорить. Вы говорите очень складно; я даже согласен с вами во многом… Выслушал все ваши доводы и предложения и подумаю, что можно сделать. Но всё-таки пока что я стою во главе ОУН, — продолжил он чуть громче и увереннее, — и зря вы думаете, что здесь, в Италии, я забыл о том, что происходит у меня на родине. Да, безусловно, что-то я не учёл, что-то не до конца понял. Но есть одна причина, из-за которой я принял решение встретиться с вами. Мельник замолчал и напряжённо посмотрел сначала на окно (за которым уже невозможно было что-то различить из-за темноты), а потом на собеседника. Бандера положил ногу на ногу и, кажется, слушал всё так же заинтересованно. Наконец полковник собрался с мыслями и продолжил: — Я пригласил вас сюда, чтобы ввести в состав Провода Украинских Националистов, а именно — предложить вам должность референта по организационным вопросам. Я… Вернее, мы, правление ОУН, наслышаны о вашей подпольной работе по возрождению украинской государственности. Мы знаем о результатах пропагандистской деятельности, которую вы проводите уже больше пяти лет на западной Украине. Мы не игнорируем и факт вашего заключения в тюрьме у оккупантов. Ваши способности и богатый опыт были бы для Провода очень ценны, вы не представляете, до какой степени ценны. А учитывая и внешнеполитическую обстановку, привлечь вас сейчас к работе в правлении не просто желательно, а необходимо. Он снова сделал паузу, вспоминая, что бы ещё такого сказать, как бы ещё сагитировать Бандеру перейти на его сторону. — Поверьте, Степан Андреевич, мы добились бы независимости Украины гораздо быстрее, если бы нас связывала не вражда, а сотрудничество. Я даже думаю, что, чем больше между нами разногласий, тем счастливее становятся наши недруги. Не сомневайтесь во мне. Я всегда буду вас поддерживать, если вы согласитесь служить Проводу. А поссориться мы с вами всегда успеем, — председатель правления засмеялся и отпил из стакана. Он был уверен, что теперь, после всех этих железобетонных доводов и яркой агитационной речи Бандера точно не откажется. Степан Андреевич, внимательно выслушав Мельника, задумчиво склонил голову, потом повернулся ко Владимиру и подал ему какой-то неопределённый знак. Тымчий очень многозначительно кивнул и продолжил притворяться, что он читает газету. Председатель правления стоял спокойно, но руки у него дрожали от волнения. Он ждал слов, которые будут самыми важными и для него, и для всей Украины. — Я ничего не имею против того, чтобы занять такую должность, — произнёс наконец Бандера, вставая со своего места. — Мы в Краевом Проводе тоже переживаем, что старшие и более молодые ОУН-овцы будут разобщены. Не всё, что вы сказали, меня удовлетворило. Мы, в конце концов, не обязаны всегда соглашаться друг с другом. Но я рад был услышать, что идея освобождения вам по-прежнему небезразлична. И я обещаю от лица всех националистов подполья краевого актива — мы будем работать дисциплинированно и во всём к вам прислушиваться. Я готов сказать «да» нашему сотрудничеству. Андрей Афанасьевич, растрогавшись, вышел из-за стола, сделал шаг в сторону Бандеры и протянул ему руку. — Тёплая! — удовлетворённо заметил Мельник, когда проводник пожимал её. — А вы хотите, чтоб она холодная была?! — усмехнулся Тымчий. — Не дождётесь! …Они расставались в воодушевлённой радости. Мельник всё время улыбался и с надеждой смотрел на Бандеру, решительно не понимая, как можно было вначале посчитать, что этот человек опасен. «Как я мог ошибаться?.. И как же я доволен, что ошибся!» — думал полковник после этой встречи. Его мечта снова возродилась. И эта мечта, мечта о свободной жизни на родине, мечта о служении своему народу занимала все его мысли и прослеживалась в каждом его поступке. …А иногда ему представлялся далёкий день, который, безусловно, рано или поздно обязан был наступить. На улице будет лето или, в крайнем случае, поздняя весна, и солнечные лучи придадут крышам домов оранжево-золотистый оттенок. После грозы и дождя на широких улицах Львова останутся лужи, и в них будут отражаться светло-зелёные листья молодых деревьев. Он, Мельник, пойдёт спокойно и свободно по дороге, подсчитывая, на скольких домах уже развевается жёлто-блакитное знамя. Ему навстречу будут идти украинцы: старые и молодые, бедные и состоятельные, но самое главное — счастливые. Рядом с ним пробегут беззаботно смеющиеся дети, играя в салки или запуская воздушного змея. Женщины в пёстрых венках, улыбаясь, проплывут мимо него со словами «Доброго дня, господин Мельник», и бесполезно будет спорить с тем, что день действительно добрый. А он пойдёт, ни от кого не прячась, всё дальше по нескончаемым светлым улицам и проспектам, и рядом с ним будет идти Степан Бандера. И, коснувшись его руки, Мельник радостно и торжественно скажет: — Теперь на земле украинской не осталось ни жида, ни кацапа, ни ляха. Да здравствует победа!.. Правда, что ему на это ответит Бандера, Андрей Афанасьевич предположить не мог. Но ему приносило огромное удовольствие из раза в раз представлять эту ситуацию. …10 февраля 1940-го года создание нового органа правления — Революционного Провода перечеркнуло мечту Андрея Мельника. Бандера обманул его. Вместо того, чтобы подчиниться существующему Проводу, он направил силы всего краевого актива на его свержение. Был издан документ, в котором Мельника обвинили в диверсии и в том, что он не законный преемник Коновальца, а просто случайным образом выбранный руководитель, который должен так же тихо покинуть свой пост, как он его и получил, а все полномочия передать Стецько и Бандере. Полковник, едва оправившись от такого удара, сразу попытался атаковать в ответ и привлечь самоуправцев к трибуналу. Но Мельник не учёл, что бандеровцы никогда не останавливались перед насилием. Когда они расправились с бывшим претендентом на пост председателя ОУН — Емельяном Сеником, это было, конечно, ужасно, но это не было катастрофой. Но когда расстреляли Сциборского, Андрей Афанасьевич понял: для Провода всё потеряно. Механизм уже запущен, а кнопки выключения не предусмотрено. Мельник решительно перестал смотреть на украинских революционеров трезвым взглядом. Он ругал их на собраниях Провода, очернял их в листовках и газетах, жаловался на них абверу с такой болью и обидой, как будто перенёс особо тяжёлое предательство. «Жестокость», «самонадеянность и самоуправство», «они люди без принципов», «они всё решают только кровью» — говорил про них Мельник изо дня в день. Для него невозможно было смириться с тем, что Степан Андреевич Бандера вместо размеренной жизни и работы в какой-нибудь нейтральной стране выбрал снова изготовлять бомбы и бегать по схронам от полицаев. …Ему казалось, что он бесконечно и стремительно падал. С ним обрушивались его идеи, его память о войне, о Коновальце, о побеге из тюрьмы, о молодости, об улице в родном селе и о солнце, с детства напоминавшем ему неутомимое колесо с золотыми спицами. Мельник тогда думал, что, пока есть Украина и пока существует украинский народ, оно не остановится. Сейчас же он чувствовал, что его колесо замедляется. Бандеровцы не уставали убивать. Иногда расстреливали будто бы даже не вдумываясь. Им достаточно было знать, что человек слишком аполитичен, или слишком интеллигентен, или им показалось, что лицо у него какое-то чересчур неукраинское, — и этого было достаточно, чтобы закончить его жизнь. «Даже своих бьют. Даже украинцев», — горько усмехался Мельник. Степан Бандера, которого он ещё месяцем ранее готов был безмерно уважать и даже любить, теперь представлялся ему потусторонней, враждебной сущностью. Всё хорошее, что могло быть в человеке: ум, честность, порядочность, способность сострадать — всё это так отторгалось от психологии Бандеры, что Андрей Афанасьевич, со свойственным ему религиозным мышлением, начинал видеть в нём некое воплощение антихриста. Мельник вспоминал, что в те страшные дни в конце февраля он мог сутками не выходить из своего кабинета, бесконечно и бессмысленно пялясь в строки «Нациократии». Он оставался наедине со своей злосчастной, уже не нужной ему властью. Правда, в нём ещё не иссякли гордость и чувство собственной важности, подогреваемые тем, что он по-прежнему был председателем Провода. Когда от бессилия и негодования у него начинала кружиться голова, он возвращал себя к мыслям о том, что, быть может, всё ещё можно поправить. Ведь он всё ещё жив, и вот его кабинет, и на стене всё те же часы с зеленоватым циферблатом, и та же толстая Библия лежит в ящике стола, и всё то же кресло, в котором ещё месяц назад… Нет, ничего, ничего уже нельзя было поправить. Мечта, которая ещё недавно усиленно питалась иллюзиями, теперь окончательно погибла. И Мельник её хоронил. А с ней хоронил и свои ложные, иррациональные чувства к так и не пришедшей украинской революции и к Степану Бандере. *** …В 1962-м году Андрей Афанасьевич Мельник поехал из Люксембурга в Германию. Вообще говоря, он направлялся в Мюнхен на встречу с одним своим давнишним товарищем по ОУН, но на обратном пути решил задержаться в этом городе, чтобы посмотреть старые кварталы и посетить кафедральный Собор Девы Марии на центральной площади. Утром он вышел из гостиницы и отправился изучать местность. Но идти по брусчатке Мельнику пришлось недолго: он сам не заметил, как оказался за пределами города. Несколько удивлённый, Мельник продолжил идти по дороге, которую правильнее было бы назвать тропинкой. Она привела его к светлой рощице, приветливо шелестящей ярко-зелёными листьями лип и клёнов. Роща эта находилась на возвышении по сравнению с городом и могла бы производить впечатление радостного места, если бы не находилась за оградой кладбища. Мельник толкнул калитку и прошёл внутрь. В такой ранний час на кладбище, кажется, никого не было, даже вороны не ходили по дорожкам. Мельник двигался по главной аллее, просматривая инициалы на каждом памятнике. Он не искал здесь никого конкретного, но ему отчего-то нравилось медленно идти и читать фамилии похороненных здесь — как бы здороваться с ними. Андрей Афанасьевич шёл по одной тропинке, сворачивал на другую, пока не приметил справа от себя светло-серый каменный крест, на котором были выбиты знакомые буквы, и резко остановился. Это была могила Степана Бандеры. Мельник стоял в замешательстве, не зная, о чём ему думать и что ему чувствовать. О гибели своего извечного конкурента он узнал ещё в 1959-м, но непосредственно на прощание с ним так и не приехал. Даже в эмиграции они не пошли на примирение, всё ещё страдая от ранений, нанесённых друг другу во время «раскола». «А теперь мириться поздно» — Мельник снял шляпу, опустил голову и перекрестился. Вокруг него шумели деревья, и он опустошённо слушал пение прохладного ветра, который трепал их листья. «Деревья мудрее нас, — внезапно подумал полковник, — им друг с другом воевать без надобности. Поэтому и живут они веками.» Наконец Андрей Афанасьевич приблизился к памятнику и дотронулся рукой до перекладины креста. Мельник и сам не понимал, был ли он удовлетворён, стоя у могилы своего оппонента, удивлён или расстроен. Кажется, все эмоции остались в феврале сорокового. «До конца не хотел с вами видеться, но господь так распорядился, чтобы мы снова оказались вместе. Теперь всё закончилось. Только я не знаю, правильно или нет. Может быть, история свернула бы в другую сторону, и под этим крестом лежали бы не вы, а я. Может быть, вы всегда были правы, а я только мешал вам?.. Мне непонятно, зачем вы тогда так поступили со мной и с моей мечтой. Доверять я не люблю и не умею, но вам я доверял, потому что вы возродили мечту. Я увидел в вас самого себя в молодости. Я был уверен, что мы друг друга дополним. Я человек слова, вы человек дела — разве не было бы в этом гармонии?.. И что теперь стало с нашей мечтой?.. Нет никакой независимой соборной Украины. Я живу, а её всё нет. Я умру, а она не появится. Что это значит?.. Это значит, мы провалились, Степан Андреевич, мы оба провалились… Чем же мы теперь отличаемся? Разве что один из нас живой, а другой — мёртвый.» Со стороны входа на кладбище послышались голоса. Мельник развернулся и пошёл на звук, ускоряя шаги.